Часть первая. Тонкая нить

СЕГОДНЯ…

Холодное дождливое утро. В зале ресторана аэропорта Шереметьево пустынно и одиноко. Молодая женщина сидит в кресле, обжигая руки, пьет горячий кофе, с беспокойством всматриваясь вдаль сквозь стеклянные витражи, напрягая слух и зрение.

Вот-вот должен прилететь из Санкт-Петербурга ближайшим рейсом тот, который, уже столь длительное время не дает ей покоя в ночи.

Со стороны выкрикнул имя «Иришка», и она по инерции оглянулась, но это относилось к ее соседке, которая в одиночестве сидела за соседним столиком. Та, обрадовавшись, сорвалась с места и уже порхала, как бабочка в объятиях молодого мужчины в россыпи роз.

Ирина, тяжело вздохнув, поставив чашку с недопитым кофе на стол, съёжившись, старалась спрятаться в своем совсем еще недавнем прошлом.

…Она, вдруг, почувствовала запах и шум моря, где навсегда простилась со своей, как ей тогда казалось – любовью…

ГОД НАЗАД…

Ирина сидела на берегу моря и с завистью смотрела на пару, которая плавно раскачивалась на волне, лежа на спине. Ей не с кем было вот так просто войти в море и предаться счастью соединения душ с природой… Вчера, она наконец-то, избавила себя от уз неравноправия. Он выкрикнул ей вслух то, что она слышала всегда за своей спиной, бросая в укор, что фригидная и никому, кроме него не нужна: «Старая кляча из холодильника!» Хотя! Она – молода, ей всего-то стукнуло 37 лет. Кляча?! Да и на нее она абсолютно не похожа. Если только очень редко пользовалась косметикой, живя с ним, уже как год. У нее не было желания приукрашивать себя, да и аллергия на дешевую косметику, которую лечить выходило в копеечку. С ее – то зарплатой библиотекаря. Все свои денежные ресурсы она тратила на ужины, обязательно с мясом и вином. Для него любимого.

Он – Олег Данилов, инженер, 25 лет. Даже не удосуживался внести вклад в денежном эквиваленте. Скорее наоборот! Тянул с нее.

Она – Ирина Лебедева, за свои годы, еще не разу в жизни не была счастлива. Ей показалось год назад, что она в него, Олега влюбилась. Показалось…

Тогда в ТУАПСЕ он был загадочным. Ярко одет и импозантен. Белокурый, хорошо пахнущий, на вид – респектабельный молодой человек. Он шел навстречу, словно поджидал момента, познакомиться, именно с ней.

В то время они были на отдыхе с подругой Эллочкой, 27 лет, рыжеволосой красавицей, которая не пропускала мимо своих глаз ни одного мужика. Помнится, шли с пляжа и о чем-то с ней весело разговорились, как обычно…

О мужчинах. Это больная тема Эллочки. Олег, заметив издалека, яркую парочку, не преминул к ним подкатить. Скорее – всего, из-за скуки. На трассе не было ни души. Эллочка шла весело, размахивая большой пляжной сумкой, пародируя какого– то пляжного ухажера. Ирина тихо смотрела на неё, мягко улыбаясь, поддерживая в попутчице инициативу рассказать.

Олег столкнулся с ними, перегородив дорогу к пансионату. Эллочка возмущенно вскинула бровь, резко сказав:

– Э-э! Товарищ отдыхающий! Левее! Не трамвай! Сдвиньтесь по фазе!

Он на нее посмотрел и помнится, дерзко ерничая, сказал:

– Да, уж! Тесновато и мне! Левее?! Так левее! Прошу! Он изогнулся перед ней в реверансе.

Кажется, вышло смешно. Дамы засмеялись. Олег обнадеживающе вздохнул. Он присоединился к ним, идя рядом, левее. Эллочка, словно не замечала его, продолжала тараторить о своих вздыхателях.

Так они дошли до корпуса пансионата. Наконец начали прощаться. Помнится, как – то замявшись, тихо она, Ирина, произнесла: «Элл! До завтра!» При этом искоса поглядывая на Олега. В тот момент она подумала, что он приударит непременно за Эллочкой. Кажется, так думала и та. Но она ошиблась. Как только, они разошлись, Олег пошел не за Эллочкой, а за ней. Она удивилась. Ей казалось, что она не представляла никакой ценности. Была простоволосой, хотя волосы были красивые по своей природе, длиной ниже попы, да и натуральный блонд, лицо же, правда, было совсем без макияжа. В сарафанчике, далеко не от Кардена. В общем! Проста, как три советских рубля! Она шла медленно, стараясь понять, что он от нее хочет? Он, же шел, весело насвистывая мелодию из нового хита Билана. Подбрасывая носком сандалий придорожные камешки. Наконец-то, появился корпус, где проживала она, Ирина. Она с беспокойством и волнением вскинула на Олега, скорее, вопросительный взгляд. Наверно, всё, же ждала продолжения в этой мизансцене. И оно наступило. Он подошел поближе и сказал:

– Хочешь, я, и ты вместе погуляем? Сходим на море?

На что, она опять вопросительно вскинула глаза, немного сконфужено, все же произнесла:

– А, что, Вы мне предлагаете? Олег, довольно беря ее руку в свою, сказал:

– Да, ты не бойся меня! Просто не с кем пообщаться, а спать, вроде бы еще рано. Он сделал наклон головой, заглядывая в самые тайные места души, с пафосом произнеся:

– Я, Олег! А тебя как зовут? Она шепнула, нежели сказала:

– Ирина! Ирина Лебедева! На что, тот изумленно поднял на нее глаза и томно произнес:

– Да не надо так напрягаться! Просто Ирина! Без Лебедевых!

Она мило улыбнулась. В глазах зажглись огоньки интереса. Олег ее заинтересовал, как женщину. Он это понял, читая ее взгляд. Оценивающий, любопытный. Они развернулись и направились к спуску к морю. Олег помогал ей спускаться, поддерживая ее за локоть. Наконец, они оказались на пляже пансионата. В это время на нём никого не было, лежаки стояли пустые. Олег и Ирина приблизились к морю, разувшись, как дети входили в него и выходили, играя с волнами.

Олег начал вслух читать стихи, надо отметить, он их читал прекрасно. В основном лирику. Она, Ирина, шла молча, лишь иногда не смело заглядывая ему в глаза. Отдавая ему должное, скромно хваля. Олег от этого загорался, как свеча и стихами, кажется, старался обольстить её. Она, вздыхая, входила в строку. По берегу бежала им навстречу бездомная собака. Ирина испугавшись, вскрикнула, спряталась за Олега, вцепившись за его локоть. Собака пробежала мимо, не обратив на них не малейшего внимания. Олег почувствовал тепло ее рук, обернулся, взяв за подбородок, вкрадчиво произнес:

– Ты, так боишься собак?

Она, махнув рукой, все, еще искала в нем защиту, оборачиваясь в след собаке. Он ее прижал к себе, сказал: «Я, же с тобой! Я не боюсь собак! Не бойся!» Ирина посмотрела на него с благодарностью. Олег тихо спросил: «Можно, я тебя поцелую?» Помнится, тихо вздохнув, закрыла глаза в знак согласия. Он притянул ее к себе, стал неистово целовать. Поцелуи были холодные, но крепкие, уверенные. И это так нравилось ей, давно, уже не с кем не целовавшейся.

Олег и Ирина стояли одни на этом одиноком пляже, черное море играло волнами, звезды отражались в нем, как в зеркале. Луна освещала, как в полнолуние. Они отвлеклись от реального мира, казалось, что их присутствие на другой планете.

Олег по – тихоньку стал расстегивать на ней сарафан, снимая с плеча, одного, другого, тот спадал, как пушинка вниз на еще горячий песок. Время остановилось, сердце стучало так сильно, что его ритм, казалось, слышали сразу двое.

Он ее удерживал в своих сильных объятиях. Но при этом, напрягаясь, снимал с себя брюки, расстегивая на себе рубашку. Наконец – то освободился от одежды. Подхватил ее на руки и отнес на лежак. Но им двоим, показалось на нем неудобно. Они сползли на песок. На горячем песке, она, Ирина, расправила плечи. Ей было спокойно и любопытно. Все, же, что будет с ней дальше?! Она с ропотом отдавалась воле свыше. Олег был в нетерпении, взять ее здесь и сейчас. Он был над ней, целуя ее груди, что в отражении звезд и луны казались мраморными. Тело блестело от песка. Он терзал ее губы, все тем, же холодным, влажным поцелуем, вдруг, как-то неожиданно, резко упал на песок, Ирина, в мгновение оказалась над ним в немом удивлении. Олег управлял ее телом, которое к тому, же оказалось послушным. Она вздыхала и стонала. Волосы обрамляли мраморное тело. Он впивался взглядом, пожирающе глядя, то на груди, то на живот, прижимая ее ягодицы, то приближал тело, то отдалял от своих губ, терзал зубами соски, губами, влажным, холодным поцелуем увлажняя живот. Ее брала дрожь и в тот, же миг бросало в жар. Наконец, Олег уставший, положил ее, как пушинку рядом с собой на песок. Ирина была удовлетворена. Любопытство исчерпало себя. Ей было стыдно и в тоже, же время приятно. Он ласково посмотрел на нее, взявшись за кончик носа, поцеловал в глаза, произнес:

– Спасибо, Иринка, было супер!

На что она, улыбнувшись, сказала:

– И тебе! Супер!

Праздное любопытство их довело до экстаза. Только сейчас они осознали, что вообще не знакомы. Она, Ирина, прикусив губы, встала. Пошла искать сброшенный сарафан. Олег последовал ее примеру. Одевшись, они, еще немного побродили по пляжу, скорее, чтобы прийти в себя. В корпус она вернулась под утро. Все спали. Молча раздевшись, легла, продолжая прокручивать кадры из недавнего прошлого. Вопрос стоял один: «А что дальше?!»

Наступил следующий день. Она с Эллочкой встретилась на завтраке за своим столиком в столовой. Эллочка, привстав за столиком протягиваясь за очередным бутербродом, кривлялась перед публикой, вся из себя, в маломерке маечке из которой выпадали силиконовые груди, (об этом говорили их слишком пышные формы), старалась обратить на себя внимание мужчин. И явно, поражала их воображение длиной ног, что подчеркивались коротенькими шортиками под самое – самое… Эллочка беспрестанно тараторила: «А, этот, наш с тобой вчерашний, а?! Был, даже очень ничего! Зря, он на меня наехал. Может, тогда бы я с ним и прошвырнулась по Бродвею. Нахал, но симпатичный! И мышцы ничего! Тебе, как он показался?» Помнится, она, Ирина, пожала плечами, дожевывая тщательно бутерброд. Эллочка на нее посмотрела, качая головой, озираясь по сторонам, взгляд искал предмет, на котором бы отдохнули ее глаза. И нашел.

Вдалеке показались «ходячие мышцы» Олега, который шел в шортах с голым торсом, на плече висело подобие майки, он был в шлепках, все говорило – собрался на пляж. Та, словно ожила, стукнув по плечу Ирину, указав на прекрасное видение, прошипела: «В-А-У!!!» Олег шел по направлению их столика. Она, Ирина, чуть не подавилась бутербродом, начала кашлять и Эллочка стала спешно бить ее по спине. Ирина, заглотнув воздух, округлив глаза, смотрела на него, как завороженная. Он подошел к ним, поздоровался:

– Привет, девчонки! Как дела?

Эллочка зашевелилась, как улитка в своем тесном облачении. Томно заглядывая ему в глаза, с насмешкой в голосе сказав:

– Что! Никак извиниться зашел, а? Олег посмотрел сквозь мимо нее. У неё же, Ирины, спросил:

– Как прошла ночь, скучала? Помнится тогда, она, оказавшись в неудобном положении при подруге, покраснела. Он, ласково глядя ей в глаза, сказал: – Я за тобой! На пляж!

Она, Ирина, как– то спешно встала из-за стола, не глядя не на Олега, не на Эллочку, буркнула:

– Я сейчас. И, показавшись всем странной, уже бежала по направлению к выходу. Олег немного сконфуженный, застыл, провожая ее взглядом, она это чувствовала спиной. Слух был усилен вниманием, слышно было, как Эллочка обижено произнесла:

– А, я? На что, он дерзко произнес:

– Ты остаешься дома! Нам нужно уединение, а ты на пляже всех взбаламутишь, тараканы на смотрины прибегут из соседних корпусов. На отголоске этой фразы, она, Ирина, вспрыснув, оглянулась. Видя, как он, Олег, порывшись в кармане шорт, достав мятые купюры, сунул той в руки, ловя при этом её взгляд, добавил:

– Сходи на мороженое! Та, зло, вскинув на него холодный взгляд, язвительно сказала:

– И схожу! Только, здесь на фруктовое! А, я люблю «лакомку».

Он порылся, достал деньги. Отдал. Эллочка, скривив ухмылочку, посмотрела на него, соизмеряя взглядом с ног до головы, развернувшись, ушла, виляя хорошо сложенными бедрами. Олег направился к выходу, из проема двери которого, только что исчезла без следа, она, Ирина. Выйдя, он пошел к корпусам. Из одного выбежала она, на ходу неловко поправляя шлепку, одну, потом другую. Помнится, Ирина, подошла к Олегу вся сияющая, поправляя прическу, произнесла: «Я готова! Идем?!» Олег кивнул головой. Они шли молча, осадок от общения с Эллочкой, остался как у него, так и у нее.

…Как это было давно и недавно. Она смотрела на море, холодным взглядом. Было…

Она посмотрела сквозь витраж, в небе появилась, едва различимая точка, с облегчением вздохнув, внутренне собравшись, расправила плечи, кажется, сейчас она увидит его …

…Генрих сидел в кресле, откинувшись назад, салон самолета был наполовину заполнен пассажирами, ему одиноко, прикрыв глаза, он погрузился в свои воспоминания …

БОЛЕЕ ГОДА НАЗАД…

Мужчина среднего возраста уже несколько часов сидит за монитором компьютера, пишет в который раз очередную статью, что вынашивал несколько месяцев в своем, разгоряченном последними событиями, мозгу. Его пугало холодное расчетливое одиночество, которое появлялось, как стоп – кадр перед глазами в самое неподходящее время, в момент очередной духовной и моральной слабости. … Компьютер гаснет. Всплывает вновь, опять эта пугающая сцена…

Вечер. Вокзал. Отдаленная платформа, где казалось, нет никакой жизни, лишь только тени бомжей, потерянных в этом мире, как в абсолютном пространстве. Они, как обычно ютились в каких – то коробках, мешках или, же, наверное, по статусу «шефа», кто-то из них спал на неказистой лавочке. И эта неимоверно тяжелая минута, когда тень, очень похожая на тебя, выходила из укрытия, прятавшаяся от луча света, и… Она словно ждала появления стремглав летящего проходящего поезда. Мелькающие вагоны, смешанные в серое месиво – лица пассажиров. Шум поезда. Отбиваемый стук колес по рельсам. Прыжок в черное пространство. И этот раздирающий крик, сводящий с ума. Мозг ищет ответ. Наконец-то щелчок, ставит всё на место. Экран компьютера вспыхивает, на экране резко появляется долгожданный ответ. Название статьи: «ТЕНЬ ОДИНОЧЕСТВА».

Один день из вокзальной хроники.

…Самая отдаленная платформа, возможно, такая же, как и на вашем вокзале, в вашем городе. Одна из многих. Эта выделялась своими огромными бетонными столбами. И угрожающей вывеской «ТУПИК» с пьяными буквами, кем – то старательно прорисованными черной краской. Обычное утро. Уборщики, обсуждая по ходу, метут и смывают платформу, переговариваясь, рассказывают друг другу последние новости. Рассказывая, что якобы, на соседней станции, один «чудак» покончил жизнь самоубийством. Как оказалось, его бросила жена. И что там было столько «грязи», что «мама моя» мало не показалось бы и им, будь– то на их участке. Они с ужасом смотрят на пути. Один не выдержав, направляет шланг на рельсы. Боясь сглаза. Каждый быть – может, отметил про себя: «Не приведи Господи!» И тут же все, идя в одну линию, вновь тщательно сметают с платформы. Идут молча, уже по направлению к кассам.

Днём платформа становится даже приветливой. На ней не только происходят расставания, но и желанные встречи. Как правило! Все происходит от души! Окружение радует глаз. Все по такому случаю нарядно одеты. Поэтому, платформа – место встреч и показа мод. Омрачают переходы, своим холодным, бетонным монолитом. А, они в свою очередь, еще больше омрачены гомоном пассажиров – встречающих и провожающих. Их быть – может, раздражает запах духов смешанный с запахами цветов и это – «бетон и камень» приводит в дисбаланс, вот и гнетет, давит серостью. И только выход на свет радует глаз и успокаивает ритм сердца. И слова диктора. Их ждут все, буквально раскрыв от внимания рты.

Постепенно ритм жизни вокзала замедляется. Всё реже встречают и провожают, в виду отсутствия пребывания и убывания поездов. Таково расписание. Скорее всего! Ведь оно, подстроено под человеческий ритм жизни дня и ночи…

ЧУТЬ МЕНШЕ ГОДА НАЗАД…

…Ночь, фонари, столбы. Если всмотреться, то можно заметить на платформе двоих. Респектабельный мужчина среднего возраста. Скорее брюнет, симпатичный, гладко причесан, тщательно выбрит, стильно одетый, в ауре дорого одеколона «Dior Homme». Он, как – то несвойственно небрежно сидит в полном одиночестве, на потертой лавочке плохо вписываясь в окружающее пространство. Скорее – всего, скучает. Час назад, опоздавший на свой поезд, отчаявшись, он примирился с ожиданием, чем привлек внимание бомжа, который искоса бросает на него завистливый взгляд. Он примерно такого же возраста, скорее – всего, тот незаслуженно получает удары судьбы в лицо, безмолвствуя перед реальностью дня, в поиске хлеба насущного. Человек со «дна общества» вышедший из тени одиночества, чтобы выжить. Найти себе подобного, быть может, вытянуть на свет из лап тьмы. Бомж, теряясь при свидетеле своей падшей жизни, с некоторой нерасторопностью бродит по платформе, вяло заглядывая под лавки и в урны. Находя что-то, как – то безрадостно бросает найденное, то в пластиковый пакет, то себе за пазуху.

Мужчина, он, Генрих, прибывая в уныние полного душевного расстройства, неожиданно для самого себя достает из большой дорожной сумки бутылку шампанского «Моэт Шандон». С легкостью открывает и начинает спешными глотками отпивать, купаясь в фонтане дурманящего напитка. Со стороны за ним наблюдают жадные глаза бомжа. Его, только сейчас, задело за живое, что ему вот – так просто не дано наслаждаться жизнью. Генрих, вдруг улавливает его желание выпить. Он подзывает бедолагу, кивнув ему головой и махнул приветливо свободной рукой. Тот, обрадовавшись такому случаю, с недоверием, но все же спешит подойти. Генрих пьет с наслаждением. Показалось, что он насытился желанием – опьянеть, уйти от проблемы. Отдает наполовину полную бутылку бомжу. Тот с жадностью поглощает напиток Богов. Забыв на время о суете сует, несколько фамильярно спрашивает:

– Господин хороший, что не идешь домой? Не ждут, что ли и тебя дома?

Генрих тихо полупьяно отвечает:

– Да, нет! Наверное, заждутся! – махнув рукой, признается: – Судьба решила ёрничать! Представляешь?! Так спешил к любимой, что опоздал на поезд. Можно сказать, шнурки погладил. Сегодня решалась моя судьба – быть или не быть?! Ехал на помолвку! Он с тяжелым сердцем посмотрел на бомжа, обреченно махнув рукой, признав факт, каясь, сказал: – Кажется, я и впрямь лузер! Не везет мне на бабском фронте. Бьют они меня больно под дых своими милыми улыбками, теплым взглядом. Лузер он и в Африке лузер!

Бомж решив, что у них доверительная беседа разоткровенничался, вслух предостерегая: «Ты, слышь! Так не майся, не изводи себя! А, то здесь, как ночь…» Он, обернувшись, глазея по сторонам, переходя практически на шепот: – Бермудский треугольник! Он кивнул в сторону железнодорожного пути. Здесь тянет мужика под поезд лечь. За бабу! Он перехватывает взгляд, что был направлен Генрихом в сторону пути. Тот в буквальном смысле впился в приближающийся поезд, что мчится стрелой из ниши пространства, минута и будет здесь.

Генриха взял в объятия предательский страх…

…Из-за угла отделяется тень. Шум поезда. Стук по рельсам. Мужчина, как две капли воды похож на него, кидается под поезд…

У него стекленеет взгляд, бомж, одергивая его за рукав, приводит в реальность. Он нехотя, скорее, с надломом выходит из страха, глядя на бомжа безумными глазами. Тот предлагает выпить остатки шампанского. Генрих отрешенно смотрит сквозь него, машинально взяв шампанское, сделав глоток, не понимая вкуса, отдает обратно.

Бомж посмотрев, глотнув раз – другой из горла бутылки, испуганно бормочет, скорее всего, самому себе скороговоркой: – Господи! Мил человек! Сыт, обут, не голодает, с «бабками»! И сводит себя с ума из-за какой-то бабы. – Перекрестившись, добавляет: – Да, чтоб мне так, как селедке в майонезе, под шубой. Этот мир не для меня!

Он собирает пожитки, бережно кладет бутылку за пазуху, боясь расстаться с последними каплями мужского блаженства, махнув рукой, кивает. И тут, же спешно удаляется, оставив после себя, смешанный запах алкоголя и грязного пота.

Генрих, тяжело вздохнув, коротает одиночество, молча глядя на вывеску «ТУПИК». Наверное, одиночество одинаково для всех. Он мысленно ловит себя на том, что в недавнем блокбастере сюжет развивался именно так, как все происходит в его реальной жизни, как, будто сценарий был списан набело из его истории – один в один. «Не уже, ли такое возможно?!»,– Генрих невольно удивился. Он вновь возвращает себя всё глубже и глубже в прошлое, явно с любопытством напрягаясь, вспоминает…

Была осень. Шел моросящий дождь. Он допоздна засиделся в издательстве. Дежурные сотрудники бродили в стенах здания в поиске горячего кофе. Он вышел в коридор, махнув рукой на прощание своему коллеге, второпях сказал: «Я не закрываю! Ключ у тебя на столе! Пока-пока!»

Взаимно кивнув, они потеряли друг к другу, какой – либо интерес. Через пять минут Генрих, поправляя на себе кашне, уже ловил такси, что не заставило себя ждать. Мелькая шашками, оно припарковалось около него. Генрих молча сел, выдавив из себя, только свой домашний адрес. Из-за пазухи пальто просматривалась бутылка виски «Белая лошадь», так как салон, уже поглотил их запах из плохо закрытой шляпки. Водитель с некой досадой и жалостью посмотрел на Генриха. Как ему показалось, тот неплохой малый, не дурак, трудяга, раз так поздно вышел из стен редакции издательства. Замкнут, за пазухой бутылка виски. Все признаки на лицо – одиночество! Он легким поворотом головы, ненавязчиво, сам с собой, вслух произнёс: «Да!.. Когда-то и я, вот также поздно нехотя возвращался домой. Никто не ждал. Боялся одиночества. А, друзья не любят лузеров».

Генрих, словно очнулся от какого – то затяжного сна. Вздохнул, сел поудобнее, чтобы, хотя бы сделать вид проявленного интереса к собеседнику. Водитель это отметил, глядя в зеркало.

Он с облегчением продолжил: «Хорошая вещь, все, же Интернет! Никогда не думал, что я, именно через него со своей женой познакомлюсь,– слегка обернувшись поворотом головы, добавил: – Скептик, знаешь, ли! Он почему-то перешел на «ты», наверно прочувствовав его, Генриха, внутреннюю атмосферу, кой явно не позавидуешь.

Генрих с интересом поднял на него немой взгляд. Водитель, поддавшись искушению высказаться, слегка подпрыгнув на сидении, восторженно произнес: «Друг мне притащил, чтобы не скучал, свой старый компьютер. Поясняя, кивнув головой куда-то в сторону, доложил: – Он, мне, как брат! Делился со мной всем! Тогда, он уже был женат! А, я нет. Интересы, сам понимаешь, сразу поменялись. Он, кивнув головой и продолжил: – Отдал! В общем, подарил! Сказал: «Поройся!» Там на сайтах пробегают час от часу и будущие жёны! Может на сайте «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ», себе и подсмотришь! Короче! Я посидел, день, два. Понравилась одна. Туда-сюда! Погуляли месяц другой и за свадебку! Классная! Сам не ожидал! Там для многих живет Судьба!

Генрих со вздохом произнес: «Моя судьба! Наверно, еще не родилась!» Они оба засмеявшись, тут, же замолчали. Наконец, показались «Черемушки». Такси остановилось около второго подъезда, одной из пятиэтажки. Генрих, похлопав по плечу, сунул спешно деньги, молча, не сказав не слова, вышел из машины. Водитель безотрывно провожал его любопытным глазом, вплоть до подъезда. Он пришел домой и сразу залез, не раздевшись, на сайт «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ».

Просто для успокоения зарегистрировался, не сознавая, пока, еще зачем? И тут, же вспомнил, что завтра ему срочно надо сдавать статью. Скинул пальто, отбросив на край дивана, второпях, как обычно.

Генрих, уже сидел за компьютером, стараясь не потерять мысль своих наработок по написанию статьи, как – всегда, она должна быть на острие, блистательной и обязательно вовремя без задержек лежать «завтра» на столе у главного редактора. Что-то, тот в последнее время взъелся, всё ему не так, не эдак… Грозился, пару дней назад, что непременно уволит. Он, Генрих, уже торопливо набирал текст, когда его отвлек раздирающий телефонный звонок. По всей вероятности бывшая, решила напрячь мышцы, в очередной раз отыграть партию «победительницы», констатировать со слюной у рта, что он «ЛУЗЕР», которому она отдала свои три – четыре года лучшей жизни. Он нехотя оторвался от статьи, взяв трубку, услышав ворчливый голос, отдалив её на расстояние, молча слушал. Она, бывшая, вслух верещала:

– Нет! И где, только тебя носит допоздна? Наверняка был у соплячки какой-нибудь?! Как – всегда, наверно, очки зарабатывал, очередной дуре пыль в глаза пускал.

Он постарался полупьяно вставить:

– Твое какое дело, ты мне – кто?

Она скорее всего изошла слюной, так как проорала, непристойно для уха, постороннего мужчины:

– Ах, ты, алкаш! Правильно, что я тебя бросила! А то бы и сейчас ревела в подушку из-за тебя, неудачника. Она взъелась: – Ишь, моду взял! По – пьяни позволять рот открывать, а?! Явно захлебывалась слюной: – Да! У меня два образования! С красным дипломом!

Генрих, не сдержавшись, в ответ с сарказмом бросил:

– Нашла, чем хвастаться! Два?! Ты, еще детский сад вспомни! Он вспомнил о своих манерах и остроте слова. Диплом!? Два высших на груди, точно «пятерки». Проверил, лично! Он выдавил из себя подобие смеха, как реакцию на напряг со стороны бывшей и не любимой женщины. Она хотела, что-то сказать, но он, уже положил трубку, ухмыляясь своей находчивости, в очередной раз заткнуть ей рот.

Он вышел на кухню, залез в холодильник. Посчитав глазами пустые полки, найдя начатую бутылку виски. Взяв с собой, пошел на балкон. Стоя в дверях, смотрел в ночь, курил сигарету за сигаретой и пил, чтобы отвлечься, забыться, уйти от действительности. От лап одиночества. Он шагнул к краю балкона, посмотрел с пятого этажа вниз. Его вдруг, охватило единственное желание прыгнуть! Навсегда уйти от проблем, перестать бороться с жизнью, сдаться ей, уйти из бытия – побежденным. Самому! Чтобы, хотя бы в своих глазах – оправдать свое бессилие, так хотелось рискнуть сделать героический поступок без свидетелей наедине с жизнью. Это был бы мужской поступок. Он наполовину перевалил туловище через перила…

… Мгла ночи! Она, так похожа на смерть.

Его отвлек перезвон на компьютере – пришло новое сообщение. До сих пор, не сознавая реальности, он сделал пару глотков виски и вошел в комнату, подошел к компьютеру, не садясь на стул, искривлено стоя, открыл письмо. Оно было от незнакомки с сайта «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ».

Он с каким – то тихим любопытством, немного удивившись, прочитал.

Молодая симпатичная девушка – Ирина Лебедева, пригласила его в «друзья». Ничего не понимая в играх на сайте «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ», он принял её приглашение «дружить», бросив ещё раз удивленный взгляд на фото Ирины, тут, же отошел, забыв выключить компьютер. С жаждой допив виски, отойдя на шаг, два в сторону, упал, словно «тюфяк» на диван-кровать.

Утро наступило, так неожиданно, что открыв глаза, вдруг, все поплыло перед ними, зарябило от потока, солнечных, задиристых лучей сквозь капроновые шторы, что цеплялись своим откровенным вниманием, говоря игриво: «Вставай!»

Спросонья протирая глаза, Генрих бегло обратил внимание на монитор компьютера – он до сих пор горел. На страничке сияло улыбкой лицо с фото Ирины, а под ним письмо.

Он подошел, не веря своим глазам, с ленцой скептика стал читать: «Что делаете?»

Сокрушенно взглянув, качнув головой, с ускорением набирая из слов незамысловатое предложение, стоя изогнувшись, ответил: «Пью! Схожу с ума!»

С каким – то, скорее праздным любопытством, заглянул в раздел «о себе», то, что он прочел, облегчило его душу. Она в гражданском браке.

Не удивился, не разочаровался, со спокойной совестью вышел с сайта. Открыл Ворд, стал набирать статью. Его хлеб – писать статьи. Он – ЖУРНАЛИСТ!

ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД…

Июль. Был солнечный летний день. Генрих решил спрятаться в тени метрополитена. Двигаться на машине в жару, в таком потоке, сравни, разве что, ползти мухе по растопившему асфальту. А, значит, топтаться увальнем час, другой на одном месте. Казалось, что весь город с приезжими прятались от пекла июльского солнца, здесь и сейчас в «Метро». На станции «Красная Пресня» Генрих вошел в электричку. Людей было, как всегда в час пик. Много. Все толпились, прижимая друг друга, порой зло, бросая на соседа беглый взгляд. Он стоял, практически на выходе, мешая, по всей видимости, выходившим. Рядом с ним стояла, молодая симпатичная девушка, лет 24. Она бегло смотрела по сторонам, как бы ища себе оправдание, что так близко соприкасается с одним, другим мужчиной. Генрих вдруг понял её взгляд. Он стоял, как некогда стояла «Берлинская стена». Генрих взял на себя всю мощь пассажирского прессинга. Со всей силой отталкиваясь от девушки, давя своим монолитом на посягающих, сделать её тело доступным на ощупь. Она с благодарностью посмотрела. Он улыбнулся. Наконец остановка. «Киевская». Толпа, будто бы сорвалась. Генриха вынесло потоком и тут, же отбросило на несколько метров назад. В отчаянии, что, уже точно поедет не в этой электричке, он как мальчик, потерявший в толпе свою маму, беспомощно хлопал глазами. Вдруг, его глаза встретились с глазами, что еще недавно ему казались чужими. Да! Это, была она! Его незнакомка из вагона. Она, мило улыбнувшись, подошла. Весело, как – то, даже радостно, сказала:

– О! Здорово! Теперь, я Вас должна спасти, быть рядом, чтобы не так грустно было и Вам. Она протянула руку. И задорно, произнесла, скорее, выпалила: – Меня зовут ЛЮСЯ! А, Вас?

Генрих, немного растерявшись, застенчиво произнес:

– Генрих!

Они вдвоем засмеялись, тут, же увлеклись познанием – кто, что, как и где!? Да так, что пропустили 10 электричек. Они договорились, непременно встретиться вечером, именно сегодняшним днем, около памятника Пушкину. Довольные, они, наконец – то разошлись. Она удалялась, так медленно и плавно, что Генрих прекрасно рассмотрел ее ноги. Длинные, красивые! И, вообще! Она была, даже очень ничего! С изюминкой! Он со вздохом запрыгнул в следующую переполненную электричку. Прильнув к окну, всматривался в недалекое прошлое. В то, где осталась она и сквозь толпу все-таки, успел крикнуть: «До встречи!»

Ровно 19 часов вечера.

Генрих стоял у памятника с букетом роз, на которые он явно не поскупился, был одет стильно. Шикарные брюки, не меньше, чем «HUGO BOSS», симпатичная рубашка от Pierre Cardin. На плечи был накинут милый джемпер. Это было свободно, раскованно, уверенно. Генрих крутил головой по сторонам, рассматривая мелькающие лица. Наконец! Она идущая на встречу – парящая, воздушная, элегантная, красивая. Выглядела, просто изумительно, привлекательно! В милом платье в горошек, в туфлях на высокой шпильке, с изящной сумочкой в руке. Макияж был немного приглушен, и лишь подчеркивал молодость и красоту. От неё исходил запах мечты, соблазна в совокупности с ароматом духов Nina Ricci. Это было нечто!

Вечер не был похож ни на один из последних вечеров за последние три года. Было весело, интересно. Жизнь казалась сплошным сюрпризом. Все так радовало. Они ушли от действительности, сбежав в свой мир. В нём они нашли нишу для своих иллюзий, мечты, надежды и веры. Они наперебой читали вслух стихи Гумилева, Пастернака, даже затронули творчество Набокова. Их несло течение любви. Они побродили по Тверской, заглядывая ненадолго в одно, другое кафе, чтобы выпить кофе, и спешили обратно возвратиться в русло реки «любви», плыть по течению, восхищаясь, буквально всем. На них смотрела вечерняя Москва – яркая, взрослая, что вытесняла из них ненадолго вернувшееся детство – юность. Они устали. Поэтому решили разбежаться. Поймав такси, Генрих, решился с разрешения Люси, её проводить домой. Она сияла от радости, что вот, наконец – то, за ней ухаживает по-взрослому настоящий мужчина. Ей это нравилось.

Они ехали, молча, лишь бросая друг на друга восхищенные взгляды. День казалось, был им – подарком свыше! Подъехав к дому, они сияющие вышли, таксист тоже. Генрих, балагуря, расплатился с ним, тот с улыбкой сказал: «Везёт, же некоторым!» Улыбнувшись, сел в машину и умчался, оставив после себя клуб пыли. Он и она стояли у подъезда, с нежностью глядя в глаза друг другу. Она с трепетом, закрывая лицо букетом роз, вдруг сказала:

– Если хочешь!? Зайди на кофе! Я живу одна, так что без проблем! Генрих, стреляя пылким взглядом, беря одну руку и прижимая её к груди, вглядываясь, сказал:

– Хочу!

Они, молча, поднимались по лестнице на второй этаж. Подъезд безмолвствовал. Наверно, боясь коснуться их своей серостью. Немного постояв на площадке, они вошли в квартиру.

Квартира была однокомнатная, прибрана, что создавало уют и комфорт. Люся ее снимала, уже второй год, приехав на работу в Москву, как многие другие, чтобы начать жизнь ярче, увереннее, нежели в провинции, где на работу устроиться очень тяжело. Генрих уютно расположился на диване – глобусе, возле окна. Люся побежала на кухню, ставить чайник. Тайком шмыгнула в ванну. Там, она со стороны бегло посмотрела на себя в зеркало. Умывшись, подправив макияж, прическу, освежив свой образ духами, выскочила обратно на кухню, чтобы сделать обещанный кофе.

Через пару минут, она вошла в комнату с подносом в руках. Генрих смотрел на неё широко открытыми глазами, уже влюбленными в эту, милую, очаровательную девушку.

– Да, уж! – сказал он про себя. – Наверно, я влюбился?! Люся присела на диван и начала щебетать о чем – то своем, как она искала работу, квартиру. И вот нашла, и она – счастлива, как никто. Генрих, как завороженный, не отрывая глаз, смотрел, молча, пил кофе и думал, что жизнь прекрасна. Они сидели так минут сорок, говоря ни о чём.

Кофе, уже давно был выпит. Люся, посмотрев на пустые чашки, решилась посуетиться. Предложила, еще кофе. Он, отрицая, качнул головой. Люся, уже взялась за чашку, чтобы забрать и отнести на кухню, как застыла от взгляда и теплого прикосновения руки. Она вздрогнула, но не стала забирать руку назад. Генрих притянул её к себе. Глядя в глаза, старался заверить, что именно он её мужчина. Она в это, как не странно, поверила и поддалась его объятиям.

Кажется, она в них утопала, сжавшись в комок, сознавая, что он мужчина, а она слабая женщина. Одежда тихо спадала с них на пол. Он взял её на руки, прижал, спросив разрешения улыбкой и пылким взглядом, на что получил, лишь кивок и поцелуй, брал с неистовостью, то сентиментальное наследие Клеопатры. Она была пушинкой в его руках, далеко не мальчика. Тело ее поддавалось легко, согласительно. Она не выглядела путаной, а он насильником. Это был акт – любви. Тет – а – тет. По – взрослому. Он вдыхал аромат тела, с тонкими нюансами запаха кожи и духов. Её непослушные пряди волос дурманили, заводя его, ещё больше. Он брал, как берут впервые любимую. Генрих немного устав, ноги подкашивались от впечатления, удивления и удовлетворения, с нежностью положил ее на диван, лег рядом, целуя глаза, волосы, груди, пуп, ноги. Казалось, что так будет вечно. Последующие дни летели стрелой стремглав. Опережая время, события…

Встречи, расставания по утрам. Ритм счастливых, влюбленных, котором судьба дала «Вольную». Быть счастливыми.

Время летело стремительно. Счастье ослепляло. Ничего не замечалось рядом, словно жизнь проживалась на необитаемом острове. Дни, ночи не тяготили, а наоборот радовали. Жизнь казалась прекрасной, и это радовало все больше и больше.

Его, как ему казалось, «осень» пришла в своем симпатичном облике. Устоялись ровные отношения, порой их некоторые воспринимают привычкой, отнюдь не тяготили. Да, было стабильно, надежно и красиво!

И вот, однажды…

Люсин звонок разбудил в ночи. Она тараторила, что завтра в день рождения, хочет видеть рядом с собой, только своих друзей. И по этому поводу устраивает вечеринку, у себя на квартире, придут только друзья, которых, по – сути, в Москве не так, уж и много. И чтобы он, Генрих, явился, как штык, ровно в 19. 00. Он, Генрих заверил, что непременно будет, с легким сердцем положил трубку на аппарат. Он витал в облаках. Завтра он будет представлен её узкому кругу друзей. А это говорит о том, что он для неё, уже по– настоящему близкий человек.

…Мечты, мечты…

Они не дали уснуть до утра. Почему – то, вошел, вдруг непрошено, его страх, тем дерзким напоминанием. Раздражая. Он его отгонял, мечтая о любви, такой девушки, как Люся. Но, он пугал, показываясь из тьмы. Всплывая, как – всегда, одним и тем, же кадром…

…Эта неимоверно тяжелая минута, когда тень, очень похожая на тебя, выходила из укрытия, прятавшаяся от луча света, и… Ждала появления, летящего стремглав проходящего поезда.

…Мелькающие вагоны, смешанные в серое месиво – лица пассажиров. Шум поезда. Монотонно стучащий стук колес по рельсам. Прыжок в черное пространство. И этот раздирающий крик, сводящий с ума…

Генрих наотмашь бил эту навязчивую мысль, стирая ее из памяти, но она вырывалась и вновь, транслировала через мозг – нагнетающую картину, поросль безумия, его, же мышления. Он, наконец, согласившись, просмотрел кадр. И спокойно приняв, сегодняшнюю действительность, самому себе вслух сказал: «Это, уже меня не пугает. Я – не одинок! У меня есть Люся!»

И, только тогда, под рассвет он заснул.

Утро наступило для него в 11 утра. Он встал, принял душ. Посмотрев на себя в зеркало, констатировал, что очень даже ничего. Может быть! Глаза блестят, играют лукавством и желанием нравиться, не столько себе, а Люське, что зацепила его по – полной! От ногтей пальчиков рук до нижних конечностей, что так притягивали и манили глаз. О! Люська! Люська! Что она делала с ним?! Таким искушенным в навыках любви!

Сегодня! Люськин – День рождения.

Генрих заблаговременно выехал на своем стареньком «Пежо», чтобы не опоздать, кружил по старой Москве дворами, улочками. Он подъехал ровно в 19.00. Припарковал машину возле подъезда. Выйдя из машины с букетом алых роз, он бросил беглый взгляд на настежь открытое окно. Из него доносилась музыка, в квартире явно уже сидели за столом и отмечали день рождения. Генрих взбежал на Люськин этаж, немного волнуясь, постоял у двери. Справившись с волнением, он позвонил. Дверь открыла Люська, вся при параде, от неё пахло дорогими духами и ненавязчиво коньяком. Он, Генрих впился взглядом. Тихо с некоторым мужским шармом произнес:

– Ты меня ждала?! Люська сияя, также с женским неподдельным искренним лукавством, произнесла:

– Всю жизнь! Генрих, положив на тумбочку цветы, взял ее в охапку. Прижимая к стене, стал тискать в объятиях. Она томно шептала: – Не здесь, не сейчас! Могут войти! Я не одна! Гости!

Эта реальность привела в чувства, Генриха, он как – то сразу охладел. Сделав шаг вперед, заглянул в комнату. Там сидел, лишь один молодой парень, попивая в одиночку, все понемногу. Наконец, ему наскучило сидеть одному, он крикнул:

– Люсь, ты где? Давай к столу! И тащи винегрет! Мне он понравился! Люся, переглядываясь с Генрихом, бросила на нервах:

– Лёш, иду! Ко мне друг заглянул, поздравить зашел!

Вот такого облома, Генрих, явно не ожидал. Он зло сверкнул глазами на Люсю. Открыл настежь дверь в комнату, поздоровался:

– Здравствуйте!

Лёша, как хозяин дома, приподнялся из – за стола, вышел навстречу гостю. По – хозяйски произнес:

– Тебя как!?

Генрих назвал свое имя:

– Генрих!

Леша, протянул навстречу руку. Панибратски бросил:

– Да, ты, давай, не тушуйся, вваливайся! Бросил масленый взгляд на Люську, по – свойски сказал: – Тащи нам свой винегрет!

Генрих опешил. Люська, готова была бежать на кухню за винегретом. Он ее остановил рукой. Она резко вырвалась, зло, посмотрев, соизмерив взглядом, тут, же выкрикнула Лешке: – Мигом!

Генрих, опять решил её приостановить, но тут вмешался Лёшка.

Он подошел, цепляя клещами своих рук, ворот рубахи Генриха, произнес:

– Слушай, ты! Как тебя там?! Ты, что к Люське имеешь?

Задиристо, продолжая цепляться. Люська, влезла в их разборку, разнимая одного и другого. Генрих не смог этого выдержать и дал пощечину Люське. Она приняла мужественно, молча. Лёшка смотрел не понимая. Он, Генрих, опрометью вылетел из квартиры, сбегая вниз по лестнице через несколько ступеней. Лёшка все понял, подбежав с охапкой роз к окну на кухне, выбросил их с криком:

– А – л-лё, мужчина! Вы кажется, забыли!? Нам чужого не надо! Вы перепутали адрес!

Тот сев в машину, исчез, словно никогда и не был в ее, Люськиной жизни.

МЕСЯЦ НАЗАД…

Захламленная комната с серыми, местами, грязными обоями. По ТВ в искаженной трансляции передают трансляцию футбола. Олег Данилов сидит за столом, не в состоянии следить за ходом встречи: кто побеждает, ему абсолютно все – равно.

На столе бутылки, шприцы, окурки. Он нервно плачет, всхлипывая, раскачиваясь на ножке стула. В правой руке у него нож, левая рука лежит на столе ладонью кверху. Он, Олег, опять оказался наедине со смертью, в безысходности, как и тогда…

Он вскакивает со стула, срывается, пошатываясь, идет к выходу, нервно возится с замком двери, рывком открывает на себя, опрометью спускается по лестнице, на ходу крича: «Нет!»

Олег, как и когда– то не мог понять, что с ним происходит, где реальность, а где нет. В часы одиночества его в лапах держала, та, напоминающая о себе – война …

Он шел по улице летнего города, не понимая его красок. Высокое небо, желтое солнце, все говорило, что он, Олег, наконец – то попал в мирное время. Что с ним его разлучили, словно понарошку. Город казался, не заметил его отсутствия в нем, не злился и не делал изгоем.

Олег, торопливо перебегал дорогу, словно немного подзабыл правила дорожного движения, едва не попав под колеса пронесшегося мимо него «BMW». По ходу отпрянув в сторону, тут, же отпустил роскошный мат. На что отреагировала, рядом идущая женщина, тоже живущая, как пенсионерка, без всяких правил. Она зло оглянулась и показала себя в роли разъяренной старой «кошки», которой под ноги попался котенок.

Ее шипение было агрессивным, боевым, женщина даже преобразилась в лице. Он испуганно перебежал дорогу, зло его так потрясло, что он, мужчина, хоть и молодой, почувствовал что-то навязчивое, сплетенное страхом из прошлого. Агрессию! Что так похожа на страх, но в безумии.

Сейчас он увидел – это лицо. Устав от этой мысли, Олег решил отдохнуть на ближайшей лавочке, что виднелась вдали, он незаметно вошел в сквер, в котором было пустынно. Все горожане прятались от дневной жары, кто на речке, кто дома, а кто просто работал в холодных стенах производственной обители.

Сквер был зеленый, яркие цветы рисовали земной ковер, радуя глаз. Олег подошел к лавочке, сел, глубоко раздумывая о сегодня. Последней точкой была поставлена агрессия. Вдруг, словно обожгло кипятком, ударило током. В глазах потемнело, стала прорисовываться картинка из недавнего прошлого…

…Мощный взрыв выбросил вверх столб пыли и черной земли. Лязг пуль, визг снарядов из гранатомета. В ста метрах взорвался пакгауз, что был заполнен до отказа военным арсеналом.

Возле него лежали, нелепо разбросав руки и ноги, изувеченные тела убитых, совсем мальчишек, даже вслух нельзя провести параллель свои – чужие. Здесь на войне, они ложились на землю, как пятна – черные и белые. Взрыв, в торце некогда здания пакгауза, отшвырнул на противоположную стенку пробегающего мимо солдата. Еще один молоденький солдат заплатил жизнью. В метре от него сидел, обхватив колени руками, его товарищ. Он молча прижимался к осыпающейся стенке, боясь шелохнуться, все до такой степени зыбкое, что могло рассыпаться в один миг – в пух и прах. Сверху на него летели комья земли и мусора, покрывали с головы до ног, словно из мучного мешка сплошной лавой из мелкой, въедливой пыли. Он, сжавшись, по– детски напугано вздрагивал плечами. Боевики, спрятавшись за развалины, стреляли рассеянной стрельбой из автомата и гранатомета. Земля до такой степени выглядела вымученной, изгаженной, больной, что невольный взгляд на нее со стороны подавлял мозг, казалось, что мира не было никогда. Со всех сторон был постоянный обстрел, черная вуаль копоти поднималась ввысь, словно хотела, отгородить от всех благ и запугать, таких молодых и красивых мальчишек, которые пошли воевать во имя мира, вот здесь, своими телами лечь укором сегодняшнему дню. В последний раз, быть может, сказать себе, глядя в небо: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет Мама, пусть всегда буду – Я»…

Вдалеке, перед развалинами, сквозь стелющийся дым, были видны передвижения группы боевиков, слышны длинные автоматные очереди. Боевики вот-вот вырастут перед глазами в рост. Их передвижения перебежками ощутимы на глаз, от чего могла появиться тянущая боль в желудке. Они, как «ниндзя» вскакивали на ноги, то бежали, то залегали. Опять вскакивали и чуть пригнувшись, делали короткий рывок – бросок на переднюю позицию, падали и залегали. Стреляли, поддерживая огнем рядом с ними бегущих боевиков. Вот-вот и они кинуться в последнем броске на солдат. Командир, лейтенант Алексей Карпов, плотный, лет 24, пригнувшись, пробежками бежал по зоне риска, в правой руке автомат. По ходу можно было услышать его дыхание с приглушенной одышкой. Он бежал, стараясь не задеть убитых, пригибаясь от проносящихся со свистом мимо него пуль. По инерции поправлял съезжающую набекрень фуражку, вытирал пересохшие губы рукавом кителя. Свист от снаряда гранатомета перед ним, нарушил его передвижение. Остановившись, он лег в положение «лежа», осмотрелся по сторонам, укрыв голову руками. В этот момент он не думал о смерти, а о груди земли, что комьями обрушится, вот-вот, на него. Оглядевшись, вскочил на ноги, вновь оглядев позицию под свист автоматной очереди, он прыгнул грудью на груды мусора, приподнимая голову, сориентировавшись на месте, передвигаясь по-пластунски, уже спешил к группе ребят, что спрятались за развалинами, за грудой ящиков. С торца развалин, у пулемета заметил застывшую щуплую мальчишескую фигуру, с ускорением привстав, пригибаясь, побежал, чтобы направить в огневом ответном раунде против боевиков, быть может, последний обстрел. Солдат-пулеметчик стоял спиной к Карпову, не вникал в шорохи со стороны, был полностью поглощен стрельбой, словно оглох, онемел, окаменел, его руки прилипли к гашетке пулемета, боясь, оставить в живых негодяев, что не дают возможность жить нормально всем на этой земле. Буквально, возле ног, в груде земли, со стертыми пылью лицами лежали, сидели солдаты – погодки. Тот, вцепившись в пулемет, шептал сквозь слезы: «Гады! Гады! Гады!!!» Карпов во всю мощь старался перекричать пулеметные очереди и свист, лязг пуль над головой, с хрипотцой в голосе крича:

– Ну что здесь, просвет виден или их «туча»?! Солдат, он, Олег Данилов, не оборачиваясь, кричал, зло с надрывом:

– Врешь – не убьешь! Как тараканы прут, словно из-под земли «тьма тараканья».

Карпова сбила встречная волна автоматной очереди, свалила с ног, он от неожиданности упал. Боевики, стреляя на ходу, бежали к разваленной стене неукротимой лавой. Они приближались. Вот-вот и они будут здесь. Карпов вскочил, пригнувшись, шагнул к пулеметчику. Внезапно, пулемет, взорвался длинной очередью, выжимая из себя, все, что можно. Из пулемета на вылет, в плевке выгибаясь в зловещем танце, выбросился сгусток пульсирующего пламени. В разброс летели отстрелянные гильзы. Цепкие пальцы давили и давили на гашетки пулемета. В руках пулеметчика пулемет казался рассвирепевшим зверем. Боевики один за другим падали, как подкошенные, словно их кто-то стряхнул с лица земли. Один, другой, пытаясь встать, на согнутых ногах старались убежать от застигнувшей их смерти, только «пуля-дура» укладывала по своей прихоти всех, кто боялся ее свинца. Солдат, пулеметчик, как ватный откинулся в сторону, он смотрел стеклянными глазами в небо. Карпов лег своей массой тела на бруствер, ведя огонь из автомата. При этом кричал, невольно оглядываясь по сторонам: «Цельтесь ребята! Цельтесь, кто еще жив!!!» И ребята целились, и одним из них был он – Олег Данилов.

В тянущем, непрерывном калейдоскопе событий вызванных из толщ памяти, он просидел до темноты. Встав, пошатываясь, он направился к близлежащему ночному бару. Там Олег попадает в свою стихию…

…Ночной бар переполнен безликой молодежью, звуки музыки оглушают присутствующих. Блуждающие посетители в зале пытаются быть услышанными другими, открывая рты, как рыбы, один к другому цепляются хлопком по плечу, лишний раз, подчеркивая, что он, она – копия другого… Олег доигрывает на гитаре композицию. Зал скандирует, ревет в восторге. В основном публика, заторможенная под влиянием выкуренного кальяна. Он довольный приемом публики сходит со сцены в зал, присоединяется к серой массе, к толпе, его угощают, не отказывается. Он, Олег, фаворит у этих людей. От чего неистово веселится. Пьет, курит, заигрывает с девушками, которые похожи на падших ангелов без лиц и имен. Хлопок по заду одной, другой, его делает в собственных глазах – их повелителем. Олег, как ребенок, которому разрешили хулиганить – бить девочек, получает удовольствие. Он старается перекричать музыку и заторможенную речь окружающих, кричит: – Эй, ты!!! Таким образом, обращаясь к одной из двух девушек, лет 16, у нее на футболке написано «Angel». Она смотрит на окружающее, как новичок, глупо хихикая с подругой, при этом пытаясь с ним кокетничать. Он, сплевывая на пол, обращает внимание на себя размахом рук. Ему сейчас прекрасно, забыл напрочь про войну и ту, с кем прожил год, Ирину, которая так и не поняла, что хотел он вихрем ворваться в новую красивую жизнь, а не в полосу – разочарований, что рисовал быт, дом, работу. Ему так хотелось жить легко и беззаботно – влюбляться, влюбляться, влюбляться…

ГОД НАЗАД…

…Она, Люська, сидела, не понимая, где, что, когда?! Смысл жизни был потерян. Ей казалось, что жизнь сыграла с ней злую шутку. И вот она в своей однокомнатной квартире, на старом диване, рыдает, о том, что еще вчерашним днём казалось ее личной, собственной любовью. Где она ее любовь?! Куда исчезла, убежала? В мозгу стучал, как азбуку «Морзе», лишь единственный вопрос: «Почему?!». Ответ?! Ответа не было.

Беглянка – любовь, ворвавшаяся в ее жизнь, не задержавшись, убежала. Но куда?! Куда?! Кричало сердце, что рвалось на части на глазах. Люська, сидела на диване, смотрела в одну точку, вспоминая, то – вчера. Как – будто, оно было только что в ее жизни. В нем были лица, что стирает из памяти, как тени – зло, ненависть, страх, что сидят рядом с ней. Ей около 30, она красива, но именно сейчас не имеет своего лица, словно и оно сбежало куда-то. Куда?! Люська, взбила руками копну волос, обула на ноги свои любимые тапочки, вытерев ладонью со щеки слезы, высморкавшись в подол халата, поплелась в кухню. Идти пришлось недалеко. Крошечная квартира показалась сегодня каким-то нелепым жильем, как бы чужим, мизерным. Она продрогла, мороз пробежал по коже от одной мысли: «Его не будет с ней рядом. Где он?», – опять и опять мелькнула мысль о нем, Генрихе.

Его в шутку она называла «Черный», такой балагур, красавчик, брюнет, среднего возраста, но еще хоть– куда, а главное, свой в доску, с ее личным клеймом. Одним словом настоящий сердцеед, который так нагло и весело ей хамит. Она уже сидела на кухне на мягком уголке за столом, пила холодный кофе, вспоминая, скорее невольно, на подсознании, о нем. Да, он еще остался транзитным пассажиром в ее жизни. Тяжело вздохнув, отпив глоток кофе, достав из кармана халата сигареты, взяв со стола зажигалку, прикурила, сделала затяжку и ушла в себя, явно вспоминая свою недавнюю жизнь…

…Он любил импровизировать внезапные встречи, делая свидания романтической историей, заставляя ее дрожать всем телом, в ожидании, томлении, в преддверии чего-то новенького. Помнится, как однажды, она шла, цокая каблуками по плавленому асфальту…

…Стоял июнь, была неимоверная жара. На ней был легкий сарафан, от жары и пота он прилипал к телу, этим привлекая внимание пешеходов. Мужчины и женщины пялились на неё, словно на манекен или топ-модель на подиуме.

Один из мужичков, присвистнув, не удержавшись, произнес:

– Ах, какая женщина! Ей это тогда показалось, слишком, уж грубо сказано, помнится, она дерзко и грубо ему прилюдно от себя вставила:

– Хороша Маша, да не ваша! Еще не замедлила показать жест «fuсk yоu», показав язык, отчего мужчина замер, опешив и растерявшись.

Она, же цокала дальше в приподнятом настроении, чувствовала, что ее взмыленное тело было открыто и доступно взглядам прохожих, но они шли, молча, не поднимая на нее взглядов. Да! Жара и она. И вот неожиданно рядом с ней замедлив ход, в направлении ее движения двигалась новенькая иномарка, приостановившись в метре от нее, вдруг приоткрылась дверка, из нее высунулся красавец, он, Генрих. В необыкновенных, затемненных очках, белых шортах, помнится, в римских сандалиях. Она вспомнила, что на нем была очень симпатичная желтая майка, что так гармонировала с его загорелым телом. Он спросил:

– Девушка! Как проехать на Париж?! Дорогу не покажите?

Это так развеселило ее, что она, вспрыснув, дерзко бросила:

– На Париж?! Так на Париж! Он за углом!

Они явно привлекли к себе внимание со стороны, парочка девуль, так раскрыла рты, что Генрих, глядя на них, произнес:

– Тогда, уж в карету, прошу!

Люська соизмерила взглядом ротозеек, те стояли, как вкопанные, не сводя с нее и Генриха глаз. Она быстро и непринужденно села в машину, с силой захлопнув за собой дверку. Машина отъехала, сорвавшись с места, обдав девушек клубами пыли. Люська сидела в машине, прикрывая колени влажным сарафаном. Он кивком головы показал на окно, сказав:

– Приоткрой! Жарко.

Она послушно опустила стекло, ветер обдувал ее тело сначала пышущим жаром, потом прохладой, что приводило в себя. Порыв свежего ветра тут же высушил сарафан, он приподнялся, открыв взгляду Генриха ее красивые ноги. Она лишь успела ойкнуть. Генрих мило, открыто по-дружески улыбнулся, пошутил:

– Кажется, я не еду в Париж, я здесь свою топ-модель нашел.

Улыбнувшись, бегло посмотрел на нее, она тоже улыбнулась, произнесла:

– Ага! Чем мы хуже?!

Он на нее внимательно посмотрел, откровенно, признавая ее ценности, сказал:

– По мне?! Так, в общем, ничего!.. Он вглядывался оценивающе, вслух произнес: – Скажем, девчонка, очень даже! Тип-топ!

Ей стало неудобно под его пронизывающим насквозь взглядом. Тот невольно вздохнул, всматриваясь вперед на дорогу, она с неким подобострастием, разгладила на своих коленях подол сарафана. Он, глядя на дорогу, спросил, как звать прелестное дитя? На что, теряясь в который раз, молила:

– Перестань, хватит дурачится! Сто раз тебе что, ли говорить?! Люся! На что, он закатывал глаза, в очередной раз, твердил:

– Люблю тебя, Люсёк! Каждый раз по-новому влюбляюсь, как мальчишка! И не глядя на дорогу, лез к ней целоваться. Хоть, она и млела, но всегда визжала:

– А-А-А!!! Дурак! Смотри на дорогу, в дерево врежемся. И хватаясь за руль, выравнивая его, громко кричала: – Я жить ещё хочу с тобой, счастливой! А-А-А!!!

…Ирина по– прежнему сидит в зале ресторана, погружаясь, все глубже в свое прошлое, еще недавнее вчера. Кажется, что в последний приезд в родной город, она тоже также сидела в одиночестве и размышляла над ошибками в своей жизни. А их было, куда, как много…

… Да помнится, была осень… Она сидела, уже несколько часов в том старом, с детства знакомом парке. На той самой лавочке, там сохранены были и надписи, сделанные ею и ее подругой Викой, до сих пор, остались, тем напоминанием о первой, наивной чистой дружбе. Она, уже состоявшаяся дама, что работает в самой большой библиотеке Москвы, все еще в страхе перед будущим, как и та вчерашняя выпускница, тогда, в те далёкие дни, смотрящая в будущее, сейчас сидит и смотрит вперед, оглядываясь назад… Там в прошлом столько нелепой детской дружбы, отчаяния боли, солидарности, желание все превозмочь, подставить подруге, другу свое плечо. Как, же это было давно! И в тоже время, кажется, что лишь поворотом головы назад, можно тайком взглянуть в то – твое вчера. Вика! Вика! Подруга была в то время самой надежной и верной из подруг, друзей, а их было, как у каждого в детстве много. Их мечта – уехать и состояться в Мегаполисе, витала в тот последний школьный вечер. Да! Это было в прошлом, не далеком, но все, же – прошлом и оно не вернется, если только, вот в таких сентиментальных воспоминаниях.

Она, Ирина, сидела на старой лавочке, ожидая солнечного луча, как и в то тоскливое утро, хотя столько радости в нем было рядом. Мальчишкам и девчонкам её одноклассникам, будущее не казалось унылым и бесперспективным. Наоборот! Все мечтали! О взлете, подъеме в их будущей жизни. Ужасно, но прошлое пролетает стрелой воспоминаний, обжигает детский ум холодом льда, прожитых лет. Предательство, потери, разочарования шли рядом. И как не странно – вера в любовь…

ПРОШЛОЕ…

…Год ушедшего тысячелетия, как ни странно, апокалипсиса и тогда не наблюдали, жизнь шла своим чередом в суете сует. Как всегда есть на генеральной карте любимый район, родного города – не большого и не маленького. Именно в тот день был выпускной вечер, было торжественно, что называется, до слез. В школе горели огни, буквально, во всех окнах. Доносились шум, гам, смех и плачь. За углом школы тайком от любопытных глаз учителей и родителей вовсю целовались молодые влюбленные парочки, расставаясь, как казалось всем им тогда, навсегда со своим детством. Оно вдруг кануло в прошлое. Как сейчас перед глазами всплывает картинка – бегущая группа ребят – одноклассников, в руках которых хлопушки, воздушные шары. Они радовались, смеялись. Часть ребят по-детски наивно отпускали ввысь воздушные шары, как символ детской иллюзии, мечты, в раннее, явно, еще тогда не проснувшееся утреннее небо. Ребята в костюмах, девчонки в шикарных вечерних платьях, немного романтичных, отчего казались «сказочными красавицами», неуклюже в кураже неслись по спящему городу, все наперебой кричали: «Прощай, школа!» Запуская оставшиеся шары в воздух, выстреливая вверх из хлопушек.

…И они, отделившиеся от толпы две девушки – она, Ирина Лебедева и её подруга Вика Климова, бегущие в парк по набережной, чтобы посидеть тет-а-тет, немного помечтать. О своем девичьем. В старом парке, затаившись от посторонних глаз, потаясь мечтали две выпускницы. Они мечтали о своей будущей жизни, как она у них в дальнейшем, обязательно, хорошо сложится. Наверно именно так?! Хотелось верить в лучшее! А рядом пробегала шумная толпа ребят, которые навсегда прощались со своей прошлой школьной жизнью. Им казалось, что впереди, только самое лучшее. В школе напротив горел свет, из окон слышались голоса – песни, чтение стихов. Каждый из тех оптимистов направлял свою мысль в будущее без страха, на то счастливое и светлое в нём, веря, что не будет темных пятен. Но девочкам, затаившимся в старом парке, сидящим на старой лавочке под раскидистой рябиной, она, жизнь, казалась, уже пугающей. Вероятно, их расстроил последний звонок на выпускном вечере, утрата детства, беззаботности. А возможно, они нашли старый парк в утреннем дисбалансе, он до сих пор, еще не проснулся.

…Парк действительно им казался серым, угрюмым. Правда, свою лавочку под рябиной они нашли, как ни странно сухой, дни стояли жаркие, и ничего не препятствовало на неё смело сесть… Ирина, раскрепощено сидевшая и ерзающая в вечернем неловком платье для посиделок на любимой лавочке, посмотрев в небо, немного содрогнулась от нахлынувших мыслей, её переполняла радость, ведь за спиной слышался гомон выпускников, которые бегали по набережной, как чудаки в своих выпускных нарядах, размахивая воздушными шарами, выстреливая в воздух из хлопушек. Было смешно и трогало до глубины души своей наивностью и все-таки детством. Она, всматриваясь то ввысь, то вокруг себя, вслух произнесла:

– Как здорово, Вика! Наконец – то мы закончили наш ликбез. Мы совсем взрослые! Уму непостижимо! Она резко повернулась к Вике и начала её трясти за плечи. Вике стало не по себе, её испугали вслух сказанные слова, та правда, от которой становится, порой горько. Она с интересом посмотрела на Ирину, не понимая чему, та радуется, ведь впереди новая жизнь, в которой прийдется крутиться, как белка в колесе и как – то с тревогой сказала:

– Не знаю! Даже не представляю, как теперь жить в самостоятельной жизни? Она так обременительна! Мне не по себе, даже немного страшно! С неподдельным испугом посмотрела на веселую подругу. «Надо будет искать заработок на жизнь, не сидеть, же на шее у родителей», – с грустью сказала Вика. Она устремила задумчивый взгляд в небо, по которому с ленцой плыли серые облака, и кажется, что они не спешили встретиться с солнцем.

Ирина, перехватив её взгляд, вскинув свой в том, же направлении, резко отпрянула, сконцентрировавшись на той, же мысли. Вика продолжила: «Меня мать в Москву сплавить хочет! Говорит, что там большие шансы выйти в люди! Мол?! Нет проблем! Выскочу замуж за старичка и буду в «дамках». Себе, наверное, не может простить, что в жизни всё не так сложилось у неё. Папик, мой, сама знаешь, пьет, она гуляет. Дома у нас настоящий дурдом! Как жить? Страшно!» Ирина глядя на подругу, тут, же расплакавшись, уткнулась в плечо Вики. Та приблизила к себе подругу, начала по – детски успокаивать, проявляя солидарность. «Да не реви ты! Тоже, мне плакса нашлась! Прорвемся! Не сорок первый! Она стала рукой вытирать слезы, катившиеся градом по щекам Ирины, вслух заверяя: – Вместе скокнем в Москву! Вдвоем не пропадем! И кавалера тебе и себе найду! Не из «Ветхого Завета», а самого что не наесть «крутого»! Красивого! Со вкусом у нас в порядке! Так, что, подберем!» Она вновь прижала Ирину к себе, заверяя тем самым в дружбе, вслух уверенно сказала:

– Держись, тетёха! В Москву, так в Москву! За счастьем поедем!

Она озорно посмотрела и с радостью, прежде всего самой себе призналась: «Что – то мне так счастливой хочется стать, а тебе?» Ирине передалась уверенность подруги, они вместе, вскинув голову ввысь, радовались проснувшемуся солнечному лучу. Рядом кричали, пробегающие мимо одноклассники: «Прощай, школа!» Они запускали оставшиеся шары в воздух, выстреливали в небо из хлопушек, с уверенностью вбегая в новый день…

Часть вторая. Бег по лабиринту – жизнь

… Москва. Раннее утро. Павелецкий вокзал. Ирина и Вика стояли в нерешительности среди толпы, их глаза искали ориентир – куда же им теперь идти? Ирина, раздосадованная, села на две свои большие сумки, которые ей с удовольствием отдала мать, лишь бы непоседа дочь поскорее уехала на заработки в Москву, вышла в люди. Вика решительно подошла к дежурной по перрону, чтобы разузнать, где можно снять квартиру…Та, показалось, даже с удовольствием объясняла Вике, что и как. Вика с пониманием кивала и довольная, сунув 100 рублей в руку дежурной, радостно побежала в направлении Ирины. Она стала взахлёб тараторить, объясняя ей, что не так страшна незнакомая Москва, что кругом такие, же, как и они – приезжие. Просто-напросто надо определиться с квартирой.

«Квартиры в Москве не проблема!» – сказала уверенно Вика. Так ей объяснила женщина – дежурная по перрону, что не они одни приезжают в Москву и начинают жизнь с нуля, за день она прослеживает, тысячами. Успокоившись, девчонки, смело подхватили свои сумки и поплелись на выход, сквозь цепи толпящихся людей, которые приехали, кто за удачей, кто, просто меняя свой образ жизни из провинции в столицу, поглазеть на новую жизнь, но все с уверенностью, что в Москве будет лучше.

И Москва! Всех гостеприимно принимала, словно она резиновая или бездонная прорва.

На выходе из вокзала девчонки остановили такси, которое только что припарковалось к бордюру, из него выползли несколько человек – две женщины, лет 35–40 и двое детей – сытых и довольных, лет 8–9. В голове промелькнула мысль: «В Москве с голоду никто не умирает». Девочки в нерешительности поставили свои сумки около такси. Вика беспомощно оглядывалась по сторонам. Наконец, она увидела на стене объявления. Стремительно пробежав, пожирая, ловя во спасение каждое слово на маленьком клочке бумаги, резко оторвав адрес, уже повеселев, возвращается к Ирине, показывая ей, радостно размахивая обрывком бумажки. Они сели в такси, показали таксисту сорванный со стены адрес, быть может – их будущей квартиры. Он бегло пробежался глазами. Скорее всего, адрес ему показался очень знакомым – район метро «Текстильщики». Они договорились о таксе проезда. Всем сумма показалась, как не большая, так и не маленькая – 500 рублей, как сказал таксист – это божеская стоимость проезда! Девчонки ехали, молча глазея по сторонам, их заворожила Москва – яркая, огромная, суетливая, с массой бегущих, людей. Таксист, в районе недалеко от метро «Текстильщики», въезжая и кружа среди маленьких улочек, выглядывал в открытое окно, разглядывая номера домов. Наконец, – «Саратовский пр., 13». Около подъезда сидела бабулька, она палочкой что-то энергично доставала из палисадника. Ей явно не удавалась затея что-то достать… Она с любопытством и напряжением стала всматриваться – кто подъехал?! Водитель взял адрес у Ирины и протянул бабульке, та подошла, опираясь на палочку, с интересом заглядывая в салон машины, чтобы мельком взглянуть на приехавших девушек.

– А-а, так, это до Нюрши с третьего этажа! До «училки». Она всех привечает, сердобольная, пенсию Лужсковскую расширяет. Все мало! И ртом и ж… Бабулька, поправляя очки на переносице, ядовито добавила: – Ой, жадная она до денег! Моему коту на пирожок не даст, удавится, на мусорку лучше снесёт, не поленится! Она палкой указала на окна на третьем этаже, буркнув: «Свет горит! Стало быть, встала, кофе пьет. Гостиничный двор сделала из нашего подъезда. Туда – сюда! Следов понаоставляют, а мне, значит, раз я с первого этажа, спину гни пред молодыми. Тьфу! В мои – то годы?!» Бабулька, кряхтя, хватаясь за спину и тыча вновь своей палкой вверх, указывала в сторону третьего этажа.

– Ходют и ходют, за всеми сметай пыль, да грязь смывай. Нашли себе девочку! Она трезвым взглядом рассматривала, как выходят девушки из такси, продолжая бурчать про свое наболевшее.

Дверь подъезда была открыта, так что им не пришлось спрашивать у бабульки код, они, молча по ступенькам, поднимали свои тяжелые сумки. Наконец, на площадке третьего этажа, они почувствовали облегчение. Вика, несколько раз резко нажала на звонок, за дверью послышались мягкие шаги. Дверь тихо приоткрылась, из неё высунулась женщина в ночной сорочке, растрепанная, с кофе в руке. Она как – то зло спросила: «Откуда, красавицы и к кому?!» Вика показала обрывок объявления, сорванный на Павелецком вокзале. Женщина широко открыла дверь, высунула голову на площадку, бегло посмотрела на девушек, по сторонам, резко махнула свободной от кофе рукой, сказала:

– Входите, птахи ранние, кофе не дали выпить в удовольствие, но раз уж такое дело, поделюсь, небось, устали в дороге?

Девочки, устало втаскивая неподъемные сумки, махнули головой, подтверждая ею сказанное. Дверь за ними резко закрылась. Оставив свой багаж в коридоре, девочки последовали на кухню вслед за хозяйкой. Она их усадила за кухонный столик. Предложила немного остывший кофе. Они его пили, держа чашки дрожащими от усталости руками. Хозяйка – Анна Петровна Молостова, стала угощать, только что, аккуратно нарезанными бутербродами, вкрадчиво продолжая выпытывать:

– Ну, что, красавицы, откуда и зачем в Стольную, не сидится вам за мамкиными спинами? Я бы не отпустила, вот так легко в чужой город, таких молоденьких девчонок, как вы – симпатишных, не дай Бог… Москва – большой мегаполис! Всяко! Оно у нас бывает с приезжими девчонками. Да, ещё с «пионерками». Школу, наверно, только что окончили? Спросила Анна Петровна, гладя по голове, рядом сидящую Ирину. Та, съежившись, кивнула. Вика, отхлебывая чинно, уже холодный кофе, попыталась разжалобить хозяйку, вставляя от себя до сих пор не высказанное вслух подтверждение:

– Да, уж! Здесь, немного пугает масштабность! Не то, что у нас в провинции, там все глазу подвластно, все где – то, как – то… Всё и все друг о друге знают. Собак и то, в лицо, местных знаем. Вика смело отвечала, уже освоившись на просторах кухни, толкая Ирину в бок, на что та, косо с неодобрением посмотрела.

Анна Петровна мягко улыбнулась. Вика и Ирина переглянулись, чувствуя расположение хозяйки дома. Москва их, уже не пугала настолько, как ранним утром на вокзале.

Ирина со вздохом сказала:

– Мы на заработки приехали, после школы решили поработать, мир посмотреть, денежку на учебу подработать. Сейчас же, не так просто в науки идти на платное отделение, многие не тянут, а родители сидят на голых зарплатах, сами знаете, какими они могут быть. Так! Кот наплакал! На «жрачку» и одежку с базара. Провинция – не Москва!..

– Это в Москве большие деньги крутятся, работа и всё такое, – добавила Вика, явно осмелев, чтобы поддержать Ирину и разжалобить в очередной раз хозяйку.

Анна Петровна смотрела на девчонок. И вспоминала свои молодые годы…

…Тогда молодым было проще. Работай – не хочу! Комсомольские стройки, заводы, фабрики ждали молодежь. Всех руководителей обязывали в первую очередь принимать на работу – молодежь после окончания школы, чтобы не было праздно шатающих на улицах.

В СССР не было безработицы, каждый гражданин имел право на труд и бесплатное обучение, при желании, никто не оставался не у дел…

…Наконец – то, пройдя притирку, вызвав симпатию у будущей хозяйки, девочки почувствовали себя, как дома. Кивком головы, Анна Петровна предложила следовать за ней, она с легким сердцем повела своих поселенцев в их комнату, одну из трёх. Квартира небольшая, но уютная. Хозяйка жила с сыном, оболтусом, недорослем, который где – то днями шатался, увещевая свою мать, что ищет работу, но пока сидящий на её шее. Отца не было рядом, он тоже где – то жил, не докладывая ей об этом. Практически не давал о себе знать.

…Несколько лет назад, он выехал с матерью на землю обетованную, обещая перетащить своих, что до сих пор и делал…

Правда, изредка звонил сыну, обещая выслать деньги на документы и на дорогу. Тоже плакал при случае в жилетку, что там стало трудно жить «бывшим» из СССР, что живут на пособие по безработице, да на пенсию матери, которая, уже устала содержать «переростка» отца – тунеядца и бабника. Сын, же верил в светлое будущее!.. И при удобных случаях, грозился, что оставит мать без кормильца в старости, та плача, работала на двух работах, чтобы не остаться «бомжихой», да чтобы как – то иметь на хлеб с маслом и вот уже третий год держала постояльцев.

Ирина и Вика вошли в комнату. Та им показалась фешенебельным палацем. Комната для спального района Москвы была даже очень просторная. Целых 13 метров. В ней был диван – кровать, шифоньер, письменный стол, стоящий у окна. Им показалось, что они попали в гостиничный номер «люкс». Свежий воздух из открытого окна, наполнял комнату московским запахом черемухи и дикой сирени. Они уставшие весело пали на диван. Душа, каждой из них кричала: «Здравствуй Москва! Здравствуй, взрослая, новая жизнь!..»

Они не разбирая свои сумки, прикорнули на диване, устав от неизвестности и дороги.

…Вечер…

Их сон нарушил Гоша, который ворвался в их комнату, чтобы забрать свои вещи из шифоньера. Он спешил на встречу, что должна быть с другом в модном клубе, и тот обещал его познакомить с нужными людьми. Девочки спросонья глядя на него ничего не понимали. Перед ними мелькал на половину раздетый молодой человек, высокий, симпатичный, лет двадцати семи, он был обернут зеленым махровым полотенцем, видно было, он только что вышел из ванны.

На полу оставались, мокрые следы после шлепков босых ног, то здесь, то там, словно по комнате бегало привидение. Они заторможено хлопали глазами, протирая их ладонями, приходя в себя от пробуждения. Мать, Анна Петровна, издалека, ему на повышенных тонах кричала:

– Я, же тебе сказала, что сама вынесу вещи, там постояльцы, с дороги прилегли поспать.

На что, Гоша в ответ орал:

– Да пошли вы все куда подальше, я еще пока в своей квартире. Не в гостях, где хочу там и хожу!

Он демонстративно ходил по комнате. Заглядывая, то в одно отделение шифоньера, то в другое, показывая всем видом, кто в этом доме хозяин.

В его присутствии девочки сидели, молча поджав ноги. Немного оторопев, наблюдая за его показательными действиями. Они молча переглянулись, закатив от изумления глаза, пожав плечиками от дискомфорта. В дверях появилась Анна Петровна с кухонным полотенцем в руке, начав им охаживать своего сына по спине, крича:

– Иди, уже оденься и помой ванну за собой, тунеядец! На что сын, окрысившись, резко бросил в её адрес:

– Развела здесь у меня «Гостиный двор», нельзя свободно передвигаться по своей квартире.

Мать оборвала его на полуслове:

– Свою?! Заработай для начала! Это моя квартира! Ты здесь даже не прописан. Твоя квартира на «Баумской», иди к своей бабуле, торопи её, чтобы тебе освободила «фатеру», я еще не старуха, что хочу, то и делаю!

Нашла, кому квартиру отписать! Словно дочери в живых нет. Та еще! Весь в неё пошел! Сказав вслух, ей стало легче от того, что выговорилась. Уверенным шагом она пошла на кухню. Гоша дерзко посмотрел на девочек, в его глазах мелькали огоньки озлобленности. Его унизили при двух свидетелях.

…На улицах вечерней Москвы сновали праздно шатающие люди, в основном молодежь, в поисках приключений. Они собирались группами, «стайками» возле магазинов, ресторанов, метро. Всем своим разнузданным видом и манерой поведения пугая простых людей, устало идущих домой после трудного рабочего дня. Не так легко зарабатывать сегодня, даже «деревянные рубли». Совсем иной образ жизни, её ритм, условия! Но, жизнь, как не странно продолжалась внове. И её все принимали такой, какая она есть, хотелось, же всем – прекрасной…

…Блеск и нищета! Вот лицо новой Москвы…

Это подстегивало стремиться к богатству, искать возможности роста, заставлять себя идти семимильными шагами, непременно вперед, в будущее – яркое, интересное, колоритное, а главное беззаботное, как казалось сегодняшним днём многим, с позиции нищеты.

У клуба толпилась молодежь, глазевшая на ярко одетых девушек, модниц женщин и их эскорт – богатых и успешных мужчин. Около приехавших машин толпились ребята «малолетки», потаясь проверяя халатность водителей, вышедших перекурить, поглазеть, просто поболтать.

Гоша стоял рядом с ребятами и девчонками, которым вход в клуб просто так не светил. Надо было иметь «блат», чтобы приобщить себя к столь значимым сегодня – успешным людям, но все же надежда попасть присутствовала. Гоша стоял, как на иголках, его друга до сих пор не было, он нервничал. Вырядиться в костюмчик, чтобы торчать здесь, как «казанская сирота». Стоило наводить марафет, укладывать непослушные волосы, бриться, гладить сорочку, наводить стрелочки на брюках… Он достал мобильник, поискал в меню «Сергей», нажал вызов, послышался заспанный или же разморенный в истоме голос Сергея:

– Да, я тебя слушаю, Гош!

Гоша нервничая, начал взахлёб говорить:

– Слушай, Серж! Ты совсем опупел?! Мы же с тобой договорились на 10 вечера встретиться! Совсем охренел что ли?! Оторвись от своей тёлки и двигай сюда, стою, как «тополь на Плющихе». По-моему, я тебя никогда не подводил!

С той стороны связи, послышалось невнятное нытьё:

– Ну, пойми, старичок! Я не один. Он перешёл не шепот: – Тёлку снял нафаршированную, со связями, держу на приколе в горячих объятиях. Такая шалунья! Пипец! Что творит со мной!.. Он застонал.

Гоше надоело его слушать, он зло крикнул:

– Дегенерат! Чтобы через полчаса был здесь или будем говорить про деньги, что ты мне должен от последней вылазки на «шопинг». Забыл? Резко выключил мобильный телефон. Зло сплюнул на асфальт. Полчаса томления пролетели тягостно, пришлось глазеть на вновь подъезжающих. Наконец, подкатил Сергей на своем новеньком «Мерсе», он весело выполз из него, ведя под мышкой дамочку преклонных лет, которая сияла, как светофор, она была явно на подпитии.

Они подошли к Гоше. Сергей и дамочка весело одновременно сказали:

– А вот и мы! Кажется, не опоздали. Дамочка осмотрела Гошу с ног до головы. Она, прощупав его въедливым взглядом «знатока» приторно оскалилась в «голливудской» улыбке. Тут же удивившись новому открытию, вслух произнесла:

– О! Да, мы совсем – ничего! Теперь у меня целых два кавалера! Тут же схватила Гошу и Сергея под руки и смело, уверенно, вся сияющая, направилась с ними в клуб. Охрана на входе им абсолютно не препятствовала.

…Ночной клуб, как множество заведений в Москве – модный дизайн, яркая, золотая молодежь и среди неё несколько известных людей города и страны, которые манипулируют «движем» в этом клубе. Вошедшие Гоша, Сергей и Ирэн, попали в полумрак, они шли молча, сквозь пьяную толпу золотой молодежи, резвящуюся в такт грохочущей музыки, уверенно направляясь к стойке бара. За столиками мелькали, то здесь, то там знакомые «тусовщики», именитые и знаменитые люди, задиристо разговаривающие друг с другом. Наперебой заказывающие напитки и закуски, по – барски размахивая руками, как у себя дома. Ирэн с молодыми людьми, остановилась около стойки бара, чтобы заказать несколько коктейлей, вникнуть в тусовку взглядом со стороны. Она панибратски разговаривала с рядом стоящим продюсером, шоуменом, который в кураже сделал ей дешевый комплимент. Мол?! Как хороша ты сегодня, Ирэн! Он появился ненароком, откуда – то, извне, как привидение. Ирэн с ним, на глазах у всех, вела себя несколько развязно, фривольно ущипнув того за зад, дико, громко засмеявшись, привлекая к себе всестороннее внимание посетителей. В её адрес послышались окрики из толпы танцующих кривляк и из – за соседних столиков: «О, несравненная, Ирэн! Привет! Приветик! Давненько не было тебя! Соскучиться успели без твоего умопомрачительного смеха. Салют! Рады, тебя видеть!» Ирэн была удовлетворена общим вниманием публики, кривлялась во все стороны, с энтузиазмом излучая неповторимую улыбку и демонстрируя «по заявкам» свой неповторимый смех. Продюсер, Дима Шолохов, несколько увядший мужчина, за чертой средних лет, на вид 50–60, коротко стриженный, в модных очках и помятой рубашке, полупьяно обнял Ирэн, как старую, проверенную в дружбе подругу и шепнул:

– Слушай, Ириш! Кого ты сегодня с собой притащила, а? Неужели нет достойнее, твоих «красных» капиталов?

Ирэн пьяно посмотрела на него, пытаясь сесть на стул, сказала:

– Слышь, хреновый продюсер! Подсоби даме, видишь – высоко не получается у меня. Ну, же!..

Он, силясь её приподнять, помог сесть на стул. Она довольная поманила пальцем к себе бармена, молодого юркого парня, лет двадцати, тот услужливо наклонился к ней, весь во внимании, размахивая руками перед ним и тыча пальцем на полки с напитками, сказала: – Слышь, ПИНЦЕР! Угоди за 200 баксов даме, всплесни три капли вон тех виски в той бутылочке, что за твоей спиной на полочке стоят, видишь?!

Официант развернулся корпусом, посмотрел, сказал:

– Замётано, Ирэн! Она, же громко по слогам сказала:

– Только считай, паразит! Ровно – три капли! Тётю не спаивай! Я тебе в мамки гожусь! Она погрозила указательным пальцем, покрутив головой по сторонам, нашла своих кавалеров рядом с собой. Те стояли, молча рассматривая посетителей, стукнув по плечу Сергея, сказала: – Серёж, заказывай, что хочешь себе и твоему другу, я оплачу!

Она кивком головы дала это понять и бармену, который наблюдал за её действиями, в подтверждение он кивнул ей головой. Ребята спешно заказали коктейли и дорогие сигары. Сели на стулья, с коктейлями в руках, молча стали рассматривать окружающих, периодически, щипками привлекая к себе внимание проходивших мимо них красавиц. Те, округлив глаза, всё, же ужимками с ними кокетничали.

Дима стоял рядом с Ирэн, положив ей руки на колени, она пьяно трепала его голову, он жаловался:

– Все, Ириш! Бизнес не идет, как раньше, когда мы с тобой в одной упряжке были, даже девчонку нельзя найти, чтобы приманивала посетителей, и глаз от её попы радовался. Он облизнулся, как кот, вспоминая вслух: – Помнишь, как ты в старом подвале ягодицами вертела?! Все боссы из «Белого дома» тащились, пайками одаривали тебя и меня, помнишь, а?!

Ирэн закатила глаза, вспоминая прошлое, сладострастно вслух произнеся:

– Вспомнил, батенька – время «царя гороха!» П-ф! Тебе и мне! Сколько тогда нам было, вспомнил…

Она потрепала Дмитрия за щеку. Однако не преминула с укором сказать:

– Тебе «очко», сутенёр хренов, было, а мне, аж, 17 лет. Только что, школа, ядрёна вошь, мной окончена была. Если бы не любила тебя, то и не пошла бы никогда на такое! Вот – так! Нагло попортил, гад, по-свойски, свою девку «маков – первоцвет»! Да ладно уж, чего без толку париться, вспоминать, тем более, как бы и не во вред пошло мне, да и тебе. Я – «матёрая» стала! Теперь ты предо мной пресмыкаешься и денежку клянчишь.

Дима, вспомнив её былую красоту, констатировал вслух:

– Да, Иришка! Было дело! Но такой попы, я больше не встречал!

Он хлопком ладони ударил её по ягодицам, что свисали со стула увесистым доминантом, та зарделась. Наконец, она решилась обговорить «темочку» о молодых друзьях, схватив за руку Сергея, привлекла внимание к нему Димы, с нежностью говоря:

– Вот, Димон, моя конфетка! Гоша, тоже открыв рот, посмотрел на Диму.

Ирэн представила Диме своих кавалеров, размахом руки демонстративно указав на ребят, потом трепля его по плечу, назвала каждого по имени, прокричав:

– Это Серёжка! Мой! Почти что, Есенин! Похож?! Она с нежностью посмотрела на него, лапая Сергея, водя ладонью по его заду, продолжая говорить: – А этот, его друг, который нам, зараза, насладиться любовью не дал. Террорист! Как тебя? Напрягая память, вспомнив, она выкрикнула: – А! Гоша!

Молодые люди кивнули в знак знакомства Диме, тот вскользь их осмотрел, не найдя ничего в них интересного, вслух произнес:

– Ириш! Я свою ориентацию не изменил! Мальчиками не увлекаюсь! Ирэн заржала на весь зал, публика с интересом посмотрела в её сторону. Она, разводя руками, успокоила публику, мол, всё в порядке, что она смеётся так от души. Дима продолжал: – Мне бы пару девчонок со школьной скамьи, из провинции, ещё не искушенных Москвой, чтобы и задом крутили и передком дорожили. Мне нужны непорочные! «Девочки – Целочки»!» Есть у тебя? Или у них «желторотых» переростков?

Он осмотрел всех присутствующих. Сергей, стоя, как дурак, хлопая глазами, допивал свой коктейль. Гоша сориентировался, не моргнув глазом, тут же на ходу просчитав, сказал:

– Да! Есть! Красавицы! Мои родственницы из провинции, как раз сегодня утром к нам с матерью привалили в гости, только что, школу окончили. Хорошенькие! Могу показать, если заинтересованы?!

Дима пьяно посмотрел на Гошу, потом на Ирэн. Та кивнула ему головой. Он обвел взглядом публику, сказал:

– Ну тащи на кастинг своих родственниц! Раз уж прикатили, да к тому же и «хороши собой», как говоришь…

Гоша засиял от радости, с азартом подтверждая:

– Девчонки, то что надо! Классные! И фигура и натура!

Дима пьяно грозя указательным пальцем, во всеуслышание произнес:

– Завтра! В это же время ко мне в кабинет! Он достал визитку, сунул в руку Гоше. – На дверях охране покажешь, они пропустят тебя с девчонками. Я их упрежу!

Он галантно поцеловал руку Ирэн, молча, не прощаясь, удалился. Ребята и Ирэн были в оторопи.

…Утро девочек немного испугало, когда они резко открыли глаза от знакомого с вчера голоса Гоши. Он, просунув голову в приоткрытую дверь, им что – то говорил: «Тётки! Руки мыть! Харе Вам отлеживаться на чужих постелях, на кухню! Я, уже кофе сварганил! Шевелите задами, жду!» Девочкам ничего не оставалось, как выйти на кухню. Предварительно, они все же посетили ванную комнату, немного приведя себя в порядок. Войдя на кухню, им не показалось, но на столе стояли три чашки с кофе, на тарелке лежали бутерброды. Вика и Ирина игриво переглянулись и тут же сели за стол, на указанные им Гошей свободные места.

Тот начал потчевать девчонок, мимоходом знакомясь с ними, не глядя, предлагая бутерброды, как бы сам с собой говоря:

– Ну что, девчонки?!Приехали в Москву, чтобы на работе попотеть? У Вас там, в провинциях таких «парных» нет что ли? Девчонки, с голодом поглощая бутерброды, прихлебывая кофе, отрицательно мотали головами.

Он балагуря, расспрашивал: – Могу пристроить на хлебную работу! И вам будет хорошо, да и мне, честно говоря.

У тех округлились глаза от столь неожиданного предложения. Вика посмотрела на Ирину, та молчала, как рыба, тогда она сама решила прозондировать почву, с иронией сказав:

– Даже так?! А как же насчет оплаты? У вас говорят, здесь каждый норовит за счет другого поиметь.

Гоша, приподняв бровь от изумления, вслух сказал:

– Так это тоже, наверное, вид работы! Мне предложили найти двух девушек в ночной клуб, танцовщиц. Вижу, вы, девчонки, как раз то, что надо! С танцами как?

Они хором ответили:

– Умеем! С этим все в порядке!

Повеселев, Гоша подлил им свежий кофе, что, только сварился и радостно произнес: – Ну, тогда лады?! Договорились? Я по трубе отстучу, что вы сегодня со мной придете на кастинг.

Девчонки заулыбались. Вика посмотрела на Ирину, довольная произнесла:

– Надо же, Ириш, как нам повезло! В первый день в Москве найти работу!

Гоша посмотрел на них, перевел взгляд на Вику и спросил:

– Так! Одну знаю, как звать! Ну, а тебя, шустрая! Как зовут?! Вика покраснев, произнесла:

– Вика!

Он встал из – за стола, уже в дверях из кухни с улыбкой сказал:

– Так, тетки! Наряд по кухне – ваш! Я улетаю по делам! Мамуленции скажите, что я, наконец – то нашел работу, пусть не парится перед вами. Вы прошвырнитесь по магазинам или на «Черкизовский» смотайтесь, здесь недалеко. Вечером пойдем с вами в ночной клуб!

Он вышел, девочки остались наедине со своими мыслями.

…Ирина и Вика ходили по рядам «Черкизовского» рынка, просматривая на прилавках и висящий на кронштейнах яркий товар, привораживающий взгляд. Хотелось купить, буквально все, но лишних денег не было, чтобы ими опрометчиво распорядиться. Москва казалась гостеприимной, ласковой, яркой и безмятежной, не пугала, а только радовала приехавшего провинциала. Для многих, она начиналась, именно здесь на рынке, цены в два раза дешевле, чем на периферии, где – то в глубинке провинциального городка.

Ирина и Вика ходили по рынку, словно настоящие москвички. Ведь они имели жилье, а это уже фактор, ты – «МОСКВИЧ». Продавцы весело зазывали посмотреть их новый товар, обещая скидку, чуть ли не в половину цены, чем конечно привлекали внимание, к ним подходили с любопытством и отходили непременно с покупками. Девочки подошли к прилавку на котором было набросано нижнее белье. Им оно казалось, настолько красивым, что они тут же, без промедления купили. Пройдя вглубь рядов, они увидели висящие на плечиках красивые платья, именно для вечерних вылазок. Они с интересом разглядывали их в своих руках, перебирая одно – другое.

Продавец, веселый молодой человек, нахваливал свой товар, тряся им на своих руках, демонстрируя в его понятии роскошь, приговаривал: – Девчонки! Не проходите мимо! Кроме меня, никто не имеет такого товара, лично выбирал в Китае, у меня со вкусом в порядке! Оденете и будете в этих платьях топ-моделями!

Девочки переглянувшись, отважились присмотреться и спросить:

– И сколько, же твое платье от кутюр? Молодой человек, как заведенный вслух продолжал:

– Тысяча! Любое платье – тысяча! Я с молоденьких девчонок не деру! Вы что?! На работу в Москву приехали? Они ему утвердительно кивнули. Он поспешил подсуетиться, балагуря: – Если не найдется работа, приходите, возьму вас продавцами!

Ирина и Вика достали из своих сумочек по тысяче, каждая выбрав себе платье, расплатившись, бросила:

– Спасибо! Подумаем! Продавец шустро упаковал товар в пакет, отдав на руки, улыбнулся, вслух им, доброжелательно сказал:

– Если что, я здесь каждый день, кроме понедельника, меня зовут Алексей. Ирина посмотрела ему в глаза и сказала:

– Будем иметь ввиду Ваше предложение! До свидания!

Они отошли от прилавка в приподнятом настроении.

Ирина и Вика еще побродили по территории рынка, поглазев на товар, такого, как им казалось, невозможно было найти в глубинке, в провинции. На них со стороны смотрели добрые глаза продавцов и безразличные, спешащих – приезжих, скупающих товар, чтобы потом торговать им в провинции. Девочки шагали, уверенно стуча каблучками по асфальту, рассматривая красиво оформленные прилавки, витражи соседних магазинов. Это была – МОСКВА!

Придя домой, они перебирали свои вещи, раскладывая их на отведенные им полки. Из соседней комнаты была слышна легкая музыка – Анна Петровна была, уже дома, просматривая программу, искала свой сериал. Ей показалось скучным занятием клацать по переключателю, она бросила его в кресло и направилась к девочкам в комнату, предварительно постучав в дверь, вежливо спросив:

– Девчонки! Можно, войти?

Девочки дружно крикнули:

– Да, конечно! Заходите к нам, Анна Петровна! Она открыла дверь, втиснулась бочком к ним в комнату, быть может, непрошеной гостьей…На диване лежали два платья, как ей показалось, очень даже ничего. Она, всплеснув руками, с восторгом произнесла:

– Ой, какая, же красота! Не как, уже и по магазинам шоп – тур сделали? Какая красота! Она приблизилась, взяла платье одно, другое в руки, потрогав на ощупь, вновь произнесла: «Красотища!»

Девочки весело улыбались. Каждая приложила свое платье к себе, покрутилась перед её глазами. Анна Петровна умиляясь, присела на уголок дивана, вдруг, что – то вспомнив, спросила:

– Мой оболтус с утра вас не обижал? А то он у меня, сами видели вчера – резковат, не был воспитан папой, все сама с ним маюсь. Он так вроде неплохой, но стал каким – то ершистым, борюсь с ним, как могу, но не управляем, уже под два метра вытянулся, чтобы огреть не достаю. Он ввысь, а я к низу.

Девочки отрицательно покачали головами. Ирина ласково посмотрела на Анну Петровну, вслух сказала:

– Да, Вы что! Он даже, очень нормальный! И накормил нас, кофе напоил! Вика, тоже подсуетилась со своим вниманием, как, само собой разумеется, сказав:

– Да, Вы что! Он! Нормальный! Нормальный! Нормальный! Веселый! И работу нам, уже, кажется, подыскал! Да, кстати, он просил передать, что и себе нашел работу! На нас сегодня вечером хотят посмотреть в ночном клубе. Им там танцовщицы новенькие нужны! Анна Петровна развела в испуге руками. По-матерински, озадаченно произнесла:

– Ой, девки! Что – то мне не нравится вся эта затея с танцами! Может другое что-то поищите, а? Сегодня только первый день, как в Москве. Повремените пока! А то с моим оболтусом, ещё в чудную попадете!

Девочки переглянувшись, стали её переубеждать в обратном. Вика в этом усердствовала, уверенно говоря:

– Да, Вы не переживайте так за нас! Сейчас другие годы на дворе! Все законно! Мы для начала сходим, посмотрим, если нас не устроят условия, то можно и на «Черкизовский рынок» продавцами пойти, там у нас уже «блат». Знакомый пригласил нас с Иришкой на работу, на случай, если не найдем ничего у вас в Москве. Ирина кивнула в знак подтверждения, сказанного Викой.

В дверь трижды прерывисто позвонили. Анна Петровна пошла открывать.

Это Гоша. Он был в модном прикиде, от него веяло дорогим мужским одеколоном, войдя, он всех обескуражил своим видом, прежде – всего свою мать. Она развела руками, всплеснув ими, в изумлении сказала:

– Батюшки свет! Никак от папочки деньжищи получил или моя маманя на «конфетки» расщедрилась?

Гоша сделал вид, что он не слышал её слов, выглянул из прихожей в комнату, крикнул:

– Девчонки! Я за вами. Вы готовы? Внизу нас ждет машина.

Анна Петровна пораженная, вновь всплеснула руками, с сарказмом произнесла:

– Ну, деловой ты у меня! Никак на работу устроился?

Гоша посмотрел на неё и гордо произнес:

– Да, представь себе, мамуля! Твой сын, оболтус, приступил к исполнению служебных обязанностей!

Анна Петровна, продолжая:

– Что сынок – сутенёром моих девчонок? Смотри! Она ему погрозила кулаком. Гоша невозмутимо отпарировал:

– Нет, мамочка, квочка, моя! Я устроился их ПИАР – Менеджером! Ясно?!

Анна Петровна отпрянула в сторону от такой новости. Мимо неё прошли довольные, расфуфыренные девчонки, ей нечего было добавить.

За ними резко закрылась дверь.

…Ровно в 10 вечера машина «Мерседес» припарковалась у бордюра, недалеко от ночного клуба. Из неё вышли Ирина, Вика и Гоша. Они уверенно направились в клуб, лишь Гоша показал визитку Дмитрия, белую с золотым тиснением, охрана, уже получившая указания по этому поводу, молча пропустила. Бармен, стоящий за стойкой, указал им рукой вправо, направление к кабинету Дмитрия. Они постучались в дверь кабинета, им ответил мужской голос.

– Да, да, войдите! Немного зажавшись, девочки проследовали за Гошей в кабинет.

В кабинете находились двое. Один из них – Дмитрий. Второй?! Очень важного вида человек! Он сидел в тени, на него не падал свет от ночной лампы, что была включена на столе, большой свет в комнате был выключен. Дима попросил девушек пройтись перед ними. Они молча прошлись туда и обратно, остановившись, стали вслушиваться в приглушенный голос из тени, мужчина вслух произнес:

– Попрошу раздеться до нижнего белья, надеюсь, это Вас не смутит, я просто хочу посмотреть на линии вашего тела и движения. Девочки послушно разделись. Оставшись в новом, достаточно приличном нижнем белье.

Они выглядели великолепно, особенно Ирина. Она казалась отточенным шедевром, чьей – то свыше руки.

Дмитрий внимательно смотрел на знаки мужчины из тени, искоса глядя на девочек. Тот сделал круговые движения правой рукой, дав понять, чтобы те, попробовали сымпровизировать танец.

Дима вслух сказал:

– Девчонки! А – ну, ка! Покачайте, пожалуйста, своими бедрами, ну как в кино! Надеюсь, видели и не раз как там у них, в Голивуде, да? Девочки осмелев, начали делать плавные движения бедрами.

Мужчина из тени односложно произнёс:

– Браво!!!

Дмитрий остался доволен. Гоша также засиял от радости. Мужчина в тени, начал отсчитывать деньги, к нему на полусогнутых ногах, как исполнительный лакей, подошел Дмитрий, мужчина произнес:

– Одень каждую по высшему пилотажу! Будут скоро нужны!

Дмитрий произнес:

– Будет сделано, Арсений Иванович!

Он вернулся за стол на свое место. Оттуда рукой показал девочкам, что можно, уже одеться. Арсений Иванович! Прошел мягкими шагами мимо них. Так, что лицо смогла рассмотреть, только Ирина, которая стояла к нему лицом.

Они встретились глазами. Как ей показалось, он ей улыбнулся, она тоже, улыбнулась уголками губ.

Как только Арсений Иванович вышел, Дмитрий подошел к девочкам и Гоше.

– Вот что, молодежь! Вы нам подходите, будем с вами работать! Вытирая пот со лба, продолжил: – Здесь к нам ходят очень «значимые люди», сами видели. Беру на работу, так как знаю Иришку, а она меня попросила и ходатайствовала за вашу троицу!

Гоша и девочки переглянулись, улыбнулись. Они довольно закивали утвердительно головами.

Дмитрий не выдержал напряжения и высказался вслух, в очередной раз, вытирая пот, со вздохом констатируя:

– Этот дядька – дядькам! Поняли? Из самого ТОГО дома! Депутат Думы! Так что, не подведите старичка! Я тоже хочу на старости есть хлеб с маслом сливочным и икоркой! Привык, уже! Отучаться не хочу! Он вздохнул. Ребята тоже вздохнули, кивая опять в знак понимания головами.

Ирина и Вика сидели на кухне в ночных сорочках, поедая за обе щеки приготовленную им на завтрак, Анной Петровной, яичницу. Она казалась по вкусу, тем ушедшим в прошлое – напоминанием из детства. Гостеприимная хозяйка, прислонившись к холодильнику, наблюдала за ними, как за своими детьми. Вика успевала болтать, есть и еще поглядывать в приоткрытое окно. Там, за окном шла обычная московская жизнь. Народ спешил, мелькая перед окнами. И жизнь всем казалась суетой сует. Вика произнесла:

– Нет! И куда только все спешат?! Так и мелькают, так и мелькают! Сколько же здесь в Москве людей? Без остановки шастают, не то, что у нас в провинции. Сиди, хоть час, два. Если, кто и пройдет, то соседка, которая по часам выгуливает своего тузика, доберманчика.

Она изобразила с полным ртом еды соседского добермана. Всем стало смешно.

Анна Петровна, смеясь, сказала:

– Да, Викусь! С тобой не соскучишься! Весёлая ты у меня! Теперь и мне с вами повеселей станет. А то ведь, с моим разгильдяем одни нервы! Она приблизилась к столу, смахивая крошки, вслух продолжая: – Ешьте! Ешьте! Вы сейчас, куда намыливаетесь, сердешные?! Девчонки, посмотрев на неё, с гордостью сказали:

– Пойдем на разведку! Осмотримся! Что и как?! Попробуем начать работу.

Ирина, тяжело вздохнув, встала из-за стола. Открыв кран, под большой струей воды, начала монотонно мыть посуду, вслух, как-то глуховато сказала:

– Так не хочется! Что-то страшновато! Там дядька такой был, на нашем кастинге! Как товар осматривал! Пройдитесь! Разденьтесь! Словно, он нас покупает?! Сказав, обернувшись с горечью, посмотрела на всех.

Анна Петровна, тяжело вздохнув, расстроено произнесла:

– Да! Ты права, деточка! Именно так сегодня принимают на работу! В наше время, конечно, тоже бывала, иной раз сталкивались нос к носу, с самодурами. Но сегодняшним днём! Вот что значит, в себе барственность развили. Она, вздохнув, посмотрев на девчонок, хлопнув по столу полотенцем, смахивая невидимую крошку, констатировала: – За что боролись на то и напоролись! Может?! Так оно и лучше, а может, совсем «конец» нам настал?! Короче! Призрак «ДЖО» бродит по ЕВРАЗИИ. То, есть! «От Карпат и Курил! Стало быть, до самых – самых!.. Мать их! До окраин и наоборот». Окно в Европу! Витражом стало! Ирина посмотрев, улыбнувшись, пожав плечами, махнув в пространство рукой, сказала:

– А-а! Не сорок первый, как Вика говорит! Прорвемся! Да, Викусь?

Та, мрачно сидевшая, от её слов вдруг очнулась. Одев голивудскую, дежурную улыбочку, хихикая, разводя руками по сторонам, сказала:

– Мир! Он, ведь надеяться надо, не без добрых людей! Вдруг?! Эта «сладкая парочка», Ирэн и этот, любящий икорку нормальные! Уже совсем повеселев, переводя в шутку, добавила: – Живы будем не помрем! Она стала изображать танец, похожий на танец живота, напевая какую – то непонятную песенку: – Киль, киль, Кильмана! Дульбоквас, дульбоквас! Анакаделия! Ашери-бух-бух! Бух!

Это вызвало всеобщий смех. Анна Петровна, ласково обняв Вику и Ирину, подтолкнув, выгнала их из кухни одеваться на работу, с нежностью произнеся:

– Идите уж, птахи! Артистки мне тоже! Она счастливая смотрела им в след, как может смотреть, только любящая мать.

Девчонки вылетели из подъезда, сбив с ног «бабульку» с первого этажа, та с любопытством ожидала их появление, держа в руках мусорное ведро. От них пахло вкусно недорогими духами. Они были одеты по-городскому, по– московски. Ольга Ивановна! Так звали «бабульку», отпрянув, открыв рот, поправляя спадающие к кончику носа очки, сказала:

– От, заразы! Ни дня не проработав, а ходят, как стиляги! Каждую бы к станку, как меня в их годы! Притулили по комсомольской путевке! И так! Всю жизнь! От звонка до звонка! А теперь! Ни почёта, ни уважения! Тьфу! Она сплюнула в мусорное ведро. – Вертихвостки! Сорют! И сорют! Ни дня, ни ночи! Покоя нет! Сказав, нагнулась и подняла фантик от конфеты, брошенный Викой. Неизвестно кому, крикнула: – А мусор, значит! Мне на мусорку сносить? Лимита!

…Москва стояла гудом уже с утра, как только появились первые лучи солнца. Облака спрятались от веселого настроения прохожих. Все радовались жарким, июльским дням. Солнце, прихорашивало москвичей и приезжих, касаясь их липким загаром. Глаза прохожих блестели от хорошего настроения. Девушки, женщины в легких платьях, шортиках радовали мужской глаз. Казалось, что все мужчины города и стар, и млад были на улицах. Глазели своё «бесплатное кино», смакуя на свой вкус проходящую мимо них девушку, женщину. Ритм Москвы! Он несравним с ритмом провинциальных городов. Там жизнь лениво текла в устоявшемся русле: ВРЕМЕН, СОБЫТИЙ. Они привыкли к нападкам со стороны истории, и уже не сопротивлялись. Москва же! Постоянно искала новые канавки, тропинки, лазейки к новому, к лучшему! И этот процесс нельзя ничем остановить! Такая! Она – Москва! Гордая, неугомонная, работящая! Для неё! Движение – ЖИЗНЬ!

… Ночной клуб в это время был закрыт для постороннего глаза. Там тихо, мирно шёл процесс приготовления к вечернему хаосу событий. Каждый новый день не был похож на вчерашний день. Гости клуба вносили в события, кто – что. Всегда какие-нибудь «изюминки» или остренький «перчик».

… Ирина, Вика и Гоша стали первыми посетителями клуба. С утра, с главного входа, туда ещё не переступала нога человека. Дверь им открыл Андрей, знакомый бармен.

Он с полотенцем в руках, расшаркиваясь, сказал:

– А-а! Привет! К нам в гости?

Вика, стрельнув в него острым взглядом, едко сказала:

– Да уж! Нам у Вас понравилось! Особенно услужливое внимание со стороны некоторых! Осмотрев того с ног до головы, опять недружелюбно сказала: – Добрый день, молодой человек! Как бы нам, вот с друзьями до Дмитрия Алексеевича, а? Приглашали они нас! Упреждены надеюсь?

Андрей посмотрел на неё, как смотрят на приезжих из глухомани, оценивая их «темноту», препровождая и указывая рукой, вслух парировал:

– Да! Конечно, Господа! Дмитрий Алексеевич! Ну, прямо, просил препроводить к нему, сразу по приходу, таких уважаемых особ! Прошу! Он расшаркался у входа и тут, же первой пропустил Вику в отсек помещения, где находился кабинет шефа.

Гоша, Ирина, Вика. Стояли, молча, перед дверью кабинета. Каждого бил озноб, казалось, присутствовал страх перед неизвестностью.

Наконец, Ирина осмелилась постучать. Она это сделала, видя на лицах ребят тень неуверенности. Из-за двери громко крикнули:

– Да! Да! Войдите! Не заперто!

Гоша открыл дверь, все хором ввалились в кабинет. За столом сидел Дима, Дмитрий Алексеевич. Он, тут, же вышел из-за стола, чтобы поздороваться. Несколько вальяжно преподнося себя молодым людям. Снисходительно посмотрев на девочек, бросив в их адрес кивок головы, подал руку по-мужски Гоше, тут, же изображая радушие, произнёс:

– Заждался! Он опять посмотрел на девочек, те стояли, как мышки, зажавшиеся, неуверенные в себе. – Как вам наша Москва? Не устали по ней шагать? Сказал, кокетничая с ними. Те похлопали глазами, пожимая плечами. – Небось, уже все рынки прошли? Съязвил: – У нас! Ведь, как?! Приехал в стольную! Так в самую гущу событий, на достопримечательности взгляд кинуть, то есть, на рынки! Он приподнял рукой, спадающие с переносицы очки. Констатируя: – А раньше шагали с поезда в Мавзолей, к дедушке Ленину! Время всё безжалостно изменило. Он жестом руки предложил гостям стулья, добавив: – Садитесь! В ногах правды нет!

Осмотрев в очередной раз, как-то с тревогой произнес: – Ну что, Красивые! Будем сотрудничать, а?! Те кивнули. И уже с усмешкой добавил: – Да расслабьтесь! Я не кусаюсь! У меня уже нет аппетита на таких молоденьких! Наелся! О!.. Он показал рукой жест «выше головы». Девочки облегченно вздохнули, с улыбкой посмотрели на Дмитрия Алексеевича, Диму, и поворотом головы на Гошу. Тот им криво улыбнулся. Молодые люди сели на предложенные стулья. Сам Дима пошел на своё место. Сев, он начал вызванивать Юрчика. Хореографа. Приказным тоном, было сказано:

– Так, Юрчик! Лети ко мне в кабинет стрелой! Без всяких там, ляс! Жду! Принимаю новеньких! Иди, посмотри!

Юрчик, казалось, пришел моментально. На вид немного разбалансированный молодой человек, с манерами, которые он выставлял напоказ. Одет?! Как Вика сказала бы «стремно». Непонятного на восприятие – направления моды! Скорее смешение всех её направлений, линий вместе взятых. Но ему, как ни странно, подходило. Он подошел к девочкам, каждую ощупал, покрутил, задрал подол легкого платья, отошёл, посмотрел на них издали, остался, ими как – будто доволен. Поставил себя в третью позицию и произнес: – Ну что, гости столицы! Будем у нас работать? Девочки в знак согласия кивнули. Он им отрекомендовался, опять же галантно, с манерами, не меняя позиции: – Меня зовут Юрий Витальевич! Я буду непосредственно с вами заниматься постановкой «па». Надеюсь, наслышаны? С любопытством, оценивающе осмотрев каждую, добавил:

– Не ленивые? Те отрицательно покачали головой.

Юрчик посмотрел на Дмитрия Алексеевича, потом на девушек, махнув небрежно в сторону рукой, сказал:

– Девчонки, айда за мной! Идём трудиться! Сказал и всем, как-то сразу стало легко. Он, уже шел в направлении двери, на выход. Девочки гуськом пошли за ним, крутя головой по сторонам.

Гоша и Дмитрий Алексеевич остались наедине.

Немного затянувшаяся пауза, заставила выйти на откровенный разговор. Дмитрий Алексеевич сказал:

– Знаешь, что, Гоша! Я человек прямой! Он вглядывался пронизывающим взглядом в упор в лицо Гоши. Оно от напряжения покрылось испариной. Дмитрий Алексеевич, продолжая начатую мысль, впиваясь взглядом, доводя до конфиденциальности, сказал: – Гоша! Ты, надеюсь, догнал, что у нас здесь «не детские игры». Народ вхож разный, но главное! Очень богатый! Наша задача – их накормить, напоить, развлечь и обобрать до нитки! Законы бизнеса – СЕРВИСА! Хочешь жить, умей крутиться, любые средства хороши! Гоша утвердительно кивнул головой в знак понимания ситуации. Дмитрий привстав, потянувшись вперед, достав рукой щеку, потрепав её, уже расслабленно и мягче, вслух произнес: – Сынок! Молодя! Люблю смышленых! За моей спиной не пропадете, ни ты, ни твои родственницы! Он, как – то игриво посмотрел, погрозил пальцем. – Где нашел товар? Не верится в басню «Родственницы!»

Гоша усмехнувшись, доверительно ответил:

– Угадали! Наши квартирантки! Мать на квартиру пустила. Она у меня любит таких – горемычных. Ответ понравился обоим, каждый улыбнулся. Дмитрий Алексеевич встал, вышел из-за стола, подошёл к Гоше, взяв под руку, препровождая на выход, сказал:

– Вижу! Что мы сработаемся! Я хороший дядька! Вы меня не бойтесь! Не съем! За девками приглядывай! Что надо, буду говорить напрямую. Иди пока к девчонкам, скажи, что они взяты мной на работу. Пока, на первых порах, кладу 700 баксов, а там посмотрим, что и как?! «Козлов» к ним не подпускай! Сортность другая! Надеюсь, обратил внимание на ИНТЕРЕС со стороны «ЧИНОВ». Гоша кивнул в знак понимания. Дмитрий Алексеевич подтолкнул рукой Гошу на выход. Уже в дверях, сказал: – Да! Меня все зовут «ДИМА!» Так уж и вы! Так удобнее будет всем! Пока! Дверь закрылась.

…Юрчик с девчонками мирно беседовали в его студии. Он им преподносил себя, как дорогостоящего хореографа. Что, дескать, только он может из ничего нечто достойное сбацать! За несколько недель. Он обещал каждой, чуть позже, и одна и другая, предстанут – «звездой». Девчонки сидели, молча в диком немом восхищении от восторга соприкосновения с мастером. Москва! Она ещё недавно была такой чужой и вдруг предстала, даже очень близкой и родной. Они смотрели, теперь на всё по – иному. Юрчик нарушил хлопком рук их уединение, встал, скорее – всего, в свою любимую третью позицию. Начал изображать приемы техники танца. Первую попросил повторить Ирину, он также попросил её раздеться, остаться в нижнем белье. Въедаясь взглядом, в лоб спросил: – Не слабо?! Можешь снять верх? Ирина утвердительно кивнула головой, не прекословя, скинула лиф, оставшись в бикини, стоя перед ним, как серая мышь, пряча руками груди.

Вика в сторонке, глядя на неё, хихикала. Юрчик строго посмотрел в ее сторону, и тут же непререкаемо, зло сказал:

– А-ну-ка! Веселая! Иди сюда! Скинь с себя, то чем ты гордишься! И к шесту! Вика ничего не поняла. Что именно, она должна перед ним скинуть? Юрчик, видя её замешательство, подсказал с оскалом, жестикулируя рукой: – Деточка моя! Тебе, даже скидывать нечего! Поэтому, то же самое, что и Ирина! И к шесту! Будешь первая демонстрировать танец! Вику это даже ничуть не смутило. Она скинула так быстро, что Юрчик округлил глаза от удивления, хмыкнул. Перед ним стояла милая, пухленькая девушка. С большим бюстом, но маленькой попой. Он показал на шест, дескать, можно работать. Она усердно изображала из себя матёрую в этом деле танцовщицу. И надо сказать, делала это неплохо. Даже, играла языком, как «путана». Юрчик мило усмехнувшись, произнёс:

– Да, уж, детка! Превзошла ожидания! И где же мы так-вот насобачились, а?! На что, Вика в кураже вслух, произнесла:

– А что? Не нравится? Как по телику!

Юрчик вновь ухмыльнулся.

– Да, уж! Да, уж! Чему, только учат в школах? И мамка разрешала – такое по телику смотреть? – Сказав, соизмерил её вновь с ног до головы.

Он перевел взгляд на Ирину, та стояла, как «казанская сирота». Он показал пальцем, чтобы и та, продемонстрировала свои способности. Она подняла на него глаза и тихо сказала:

– Я без музыки не смогу!

Юрчик удивленно вскинул на неё беглый взгляд, сказал:

– Да, нет делов, родная! Музыку?! Дадим Вам музыку! Он подошел к музыкальному центру, включил. Заиграла музыка. Ирина подошла к шесту и начала, как ей казалось, танцевать. Вика стояла с открытым ртом.

Юрчик, несколько пораженный, застыл. Взявшись за подбородок, заворожено смотрел. Ирина вытворяла – нечто! И это радовало глаз. Она, так вошла в роль, что на глазах изумленных зрителей, начала раздеваться, приспуская бикини. Её линии тела играли волнами. А оно, надо отдать ему – должное: изящное, гибкое, сексуальное!

В дверь постучали, и тут же вошли. Это были бармен и Гоша. Они были потрясены откровенным танцем. Ирина остановилась, глядя на них, пока, ещё ничего не понимая. Вика подбежала к ней с платьем в руках, забыв, что и сама полураздета. Ирина стала надевать нижнее белье, но уже без смущения, сознавая, что это её будущий заработок. К ней подошел Юрчик, немного сконфузившись, вслух произнес:

– Да, уж мадам! Вы станете «любимицей публики»! Но так, уж резко, в общем, сегодня – необязательно было раздеваться. Шепотом добавил: – Спасибо за доставленное удовольствие. Порадовали мужской глаз.

Вот здесь, Ирина смутилась. Она начала резко надевать платье. Вика последовала её примеру. Юрчик им махнул рукой, что на сегодня, они могут быть свободны. Они бросили вопросительный взгляд на Гошу, он им кивнул на выход и строго посмотрел. Девчонки, тут же опрометью вышли.

Девочки поджидали Гошу на выходе из клуба. Он вышел немного напряженный под давлением со стороны Юрчика, бармена и, конечно же, Димы. Каждый его припугнул, что, если что?! Отвечать ему за девчонок! Он обязан за ними присматривать и воспитывать по правилам игры. А они, как показала реальность жесткие! Он на ходу бросил:

– Пошлите за мной! Тут недалеко кафешка, там что-нибудь глотнем и перекусим. Ставлю вам, я! Как не как, а первый рабочий день! Весь на нервах был из-за вас! Вдруг бы не взяли? Все-таки! Работа – чистая! И «бабки» не плохие! Вам 500 долларов на нос, на первый раз! А там, сказали, посмотрят: что и как?! Девчонки довольно заулыбались. Их родители, если и зарабатывают, то вместе такие деньги, если не сидят на бессодержании, а это чаще в их трудовой жизни.

По улицам Москвы «бегом спринтера» бежала «Новая жизнь». Кругом ярко одетые люди, шикарные машины, блистательные витрины магазинов и кафе. Всё это! Говорило об одном! Жизнь здесь – ЛЕПОТА! Они подошли к кафе. Гоша им указал на столики под зонтиками. Они быстренько пошли занимать места. Гоша зашел внутрь кафе, чтобы перетереть со своим другом, кое – какие дела, и заодно сделать заказ. Девочки рассматривали всех подходивших к кафе, явно, восхищаясь их нарядами и авто, на котором они подъезжали. Девушки с мужчинами шли, как им казалось – свободно, хотя на вид, было видно любопытному глазу, что рядом с ними боссы и любовники. Так как мужчины, явно с галантностью, расшаркивались перед дамами. А перед ними в свою очередь, расшаркивались официанты, принимающие у них заказ. Девчонки сидели, как заправские. Вика щебетала в своём репертуаре, делясь своим впечатлением. Безапелляционно наотмашь сказав:

– Ирка! Здорово! А что! Подумаешь?! Раздеться при всех! Будем делать вид, что мы их в упор не видим, покривляемся, как дома перед зеркалом, ну как в детстве с тобой играли у меня дома, помнишь? Ирина вздохнув, согласительно кивнула. Покрутив головой, все, же произнесла:

– Так тогда, я и ты кривлялись без зрителей и бесплатно! Вика, подпрыгнув на стуле, поражаясь, сказала:

– Ир! Ей Богу! Ты, такое гонишь! Бесплатно! Щас! Может, ты и здесь изобразишь им всем бесплатно? Ирина отрицательно покачала головой, вздохнув, с улыбкой, в шутку произнесла:

– Нет! Хотя бесплатно! Получается не натянуто! Классно! Я сама по движению своего тела ощущаю! На что, Вика, округлив глаза, выпалила:

– Ну! Это, конечно – так! Ты супер кривлялась, как та в американском кино! Забыла название! Ну, помнишь?! Вместе смотрели у меня по видику! Ирина кивнула. К их столику подходили – Гоша с пиццей в руках и официант, несший в двух руках напитки и мороженое. Девочки довольные переглянулись. Гоша и официант, красиво расставив порции на столике, переглянулись. Он рассчитался, чтобы потом не забыть, как он периодически делал в этом кафе. Молодой человек указал девчонкам на «пищу Богов» и те, поспешили за неё приняться. Пицца была уничтожена за пару минут. Они, уже с пристрастием ковырялись в мороженом. Гоша, наблюдая за ними, вслух произнёс:

– Да! Аппетит, надо сказать! Отменный! Чтобы вас прокормить?! Денег не хватит! Так, что напрягайте свои «булки» и зарабатывайте! Моя Мамуленция! Корячится на двух работах, чтобы холодильник не стоял, как тумбочка. К тому, же она – пенсионерка! Не напрягайте её! Она меня, ещё кормить должна! Понятно?! Девчонки весело переглянулись, озорно крикнули:

– Есть, товарищ начальник! Гоша довольный улыбнулся. Потом, уминая мороженое, как оказалось и он не прочь его съесть, вслух сказал: – Бабцы! Не подведите меня! Все-таки! За вас руку жал, по-дружески, этому ДИМЕ! Кстати! Зовите его просто «ДИМА!» Он так хочет и привык! Они кивнули в знак согласия. Им казалось, что жизнь у них в ближайшее время будет «СКАЗКА!»

…Ужин стоял на столе. Анна Петровна пригласила девочек к столу. В большой сковороде жареная картошка. Она манила, взять с пылу с жару прямо сейчас без вилки, воровато ущипнув, положить горячую в рот. Что в принципе и сделала Вика, а за ней и Ирина. Анна Петровна заметив, сказала:

– Ну что, птахи! Налетались? Устали? Девочки кивнули.

Ирина вслух произнесла:

– Вроде бы особо, ничем и не трудились. Так! Ерундой! Анна Петровна удивленно вскинула брови.

– Так, уж и ничем? Чем-то, все же обременили вас, а? Сказав, стала ставить на стол, приготовленный в салатнике салат.

Ирина, тут же накинулась, сказав:

– Ой, как дома! Люблю жареную картошечку, да на сковородочке. И салатик! Вика, тоже накинулась на салат. Вслух сказала:

– Да, что там?! Тоже мне работа! Раздеться! Попой покрутить! Делов – то!

Анна Петровна всплеснула руками, испуганно произнесла:

– Это как? С этого места поподробней! Это чем, же вы будете заниматься, да ещё под руководством моего жмурика, а?

Ирина вскинула неодобрительный взгляд в сторону Вики. Та зажалась. Но потом, не выдержав, сказала:

– А что? Это же работа! 500 баксов! Не деньги, что ли? Сейчас не те – советские года! В наше время! Всем, чем могут, тем и зарабатывают!

Анна Петровна, оторопев, присела на табурет. Вика, не умолкая, продолжала:

– Что нас убудет? Мы же не в подвале и не на обочине на «Тверской». Легально работать будем! Всего-то танцевать! А на тело, только и обращают внимание – новенькие! А, там, как я углядела своим юрким взглядом, ходят все постоянные клиенты, посещают, скажем, так для форсу! Денежку лишнюю оставить!

Анна Петровна, не выдержав, произнесла:

– Да, как же так – вот?! После школы! Жизнь начинать?! Вам же замуж выходить! Что потом вам скажут мужья? «Гулящие?!»

Ирина немного сконфужено, но смело произнесла:

– Не переживайте так! Мы за свою честь сумеем постоять! И Гоша обещал! Сказал, что в обиду нас не даст!

Хозяйка вздохнув, разводя руками, сказала:

– Ну, если только! Я с ним поговорю! Ладно, посмотрим! Ешьте!

Девочки уминали за обе щеки, оставив часть еды Гоше и Анне Петровне.

…Прошел месяц, другой после устройства на работу в клуб, девочки освоились. Стеснение на подиуме их уже не обременяло. Они работали, не в охотку, но и без отвращения.

На них смотрели с удовольствием глаза мужчин, парней, порой и женские взгляды обжигали своим похотливым взглядом.

В клуб зачастил Арсений Иванович. Обычно, он устраивался, где-нибудь, в стороне от всех, освещение туда не доходило, на столике приглушенно горела настольная лампа под миленьким абажуром. Он всегда заказывал виски. Немного, но получше! Терпеть не мог виски «Белая лошадь». Пил мелкими глотками, непременно со льдом, чадя дорогой сигарой, пуская дым – кольцами. Ему нравилось выступление девчонок. Которых он, как «крестный отец» оценивал по-отечески. Хотя чаще, все же, как мужчина. Ему на вид чуть больше 45. В действительности, перевалило за полтинник. Он имел жену, вторую, по годам, она была чуть старше девчонок, и маленького сына. Босс выглядел моложе! Так говорили со стороны. Но в душе, он чувствовал себя, уже давно стариком, правда, до встречи с девчонками. Они внесли в его жизнь некое – новое дыхание, где-то на подсознательном уровне, даже мечталось о любви.

…Так и в этот вечер. Он сидел на своем месте, пил как – всегда виски. Играла музыка. На подиуме были девочки, энергично отрабатывали чаевые, у шеста Ирина, а у стула Вика. В клубе стоял гомон. Внимание на них, казалось, никто не обращал. Но, это только казалось. Глаза мужчин и переростков их поедали. Оценивающе пробегаясь по их телам. Вика шалила на стуле и, кажется не без успешно! Она крутилась на нем, озорно поднимая и разводя ноги, кокетничая с посетителями из зала, подмигивая им.

Ирина танцевала, словно общалась сама с собой, разговаривая со своим телом. А оно отвечала ей любовью.

Вика, заметив напряжение Ирины, которая явно была под тяжелым взглядом Арсения Ивановича, решилась освободить подругу от такого внимания, как говорила сама Вика: «взять огонь на себя!» Она вышла в зал и проходя по нему, собирала вздохи и «капусту», что ей впихивали «зелеными банкнотами-листиками» в трусики. Она, этого казалось и не замечала, шла в направлении Арсения Ивановича. А он? Все продолжал без отрыва смотреть на Ирину. Вика подошла и начала раскачивать перед ним бедрами, впиваясь взглядом. Арсений Иванович сидел, спокойно смотрящий мимо неё. Она решилась сесть ему на колени. Он её с легкостью оттолкнул, успев прошептать: – Девочка! Я не твой поклонник! Позови-ка ко мне Ирину!

Вика, изображая взбешенную тигрицу, направилась к своему рабочему месту, по ходу движения её лапали чьи-то потные, холодные руки, задерживая её на ходу, что-то, кто-то, восхищенно бормоча, цеплял за трусики, кладя в них деньги. Бедный «ДЯДЯ ДЖО», куда его только не впихивали.

Вика уже стояла на подиуме. Игриво кривлялась, корча «вздохи-охи». Раскачивая бедрами она подошла к Ирине, отвернувшись от зрителей, шепнула:

– Ирка! Лети к БОСУ! Просил передать, что ждёт. Подойди, шаркни ножкой! Зачтется тебе и мне!

Ирина медленно прошлась по залу. Её, так же, как и Вику лапали, оплачивая за это по счету, зелеными долларами.

Она подошла к столику. Арсений Иванович отключил свет. Ирина танцевала. Он все еще пил свои виски. Его обжигала волна непонятных чувств, которые, казалось, он, уже давно утерял в прошлом, забыл. Ирина пытливо смотрела ему в глаза.

Наконец, он не выдержал, отвел глаза в сторону, поставил виски и тихо требовательно произнес:

– Жду в машине за углом!

Он встал и пошел, направляясь на выход. Его остановил Дима, вслух потаенно спросил:

– Что так рано, Арсений Иванович? Вам у нас сегодня не понравилось? На что тот, наклонившись к уху Димы, однозначно сказал:

– Ту! Ирину! Я взял сегодня себе! Дима, стоя в рабской позе, хлопал глазами.

Арсений Иванович достал пачку денег и сунул в его руку, с небрежностью бросив:

– Хватит? Тот безмолвно качнул утвердительно головой.

Босс исчез незаметно, как всегда. Впрочем, как он и появлялся в этом заведении.

Дима поймал взгляд Ирины, кивнул, дав понять, чтобы шла, куда ей приказали. Она кивнула.

… Лимузин стоял за углом ночного клуба, припаркованный под большим кленом…

Ирина в мини юбочке, маленькой маячке на высоких каблуках шпильке, издали казалась стрекозой.

Арсений Иванович смотрел на неё и думал: «Почему он такой старый? Где, его молодые годы?»

Ирина подошла к авто, ей безмолвно открыли заднюю дверь, она села рядом с Арсением Ивановичем. Через несколько секунд, её тело трепетало, она дрожала. Арсений Иванович, заботливо, чуть нагнувшись, тихо спросил:

– Тебе холодно? Ирина качнула головой. Он предложил ей немного выпить виски, что всегда были при нем, в серебряной фляжке.

Отпив глоток – другой, Ирина согрелась. Испуг исчез. Через несколько минут они подъехали к какому-то незнакомому дому, к первому подъезду. Арсений Иванович, шепнул:

– Иди первая, поднимись на четвертый этаж. Дверь прямо. Она открыта. Заходи и не бойся! Там никого нет!

Ирина вышла из машины. Вошла в подъезд. Ей он показался огромным и мрачным. Немного постояв на площадке, все, же решилась войти. Открыв резко входную дверь, вошла.

Квартира была двухкомнатная. Шикарная! Супер! Евроремонт. В открытые двери просматривалась гостиная с красивой меблировкой и спальня. Она ее повергла. Огромная кровать под дорогим красивым покрывалом из шелка. Занавесы из тяжелого атласа были зашторены. На столиках горели ночники. Неимоверная! Потолочная подсветка. Казалось, что это звезды на небе.

Ирина услышала шаги на площадке. Бросила любопытный взгляд в открытую дверь в ванную. В ней было так красиво, что она не успела детально рассмотреть.

Арсений Иванович вошел с пакетом, в нем просматривалась еда, шампанское, виски, французский батон. На ходу он ей шепнул:

– Прими душ! Не оборачиваясь, направился в кухню, было слышно, как он распаковывал пакет, доставая и куда-то ставя все содержимое. Она направилась в душ.

Ей, уже не было интереса, рассматривать все в ванной. Она, молча, зашла в кабинку и стала принимать душ, включая, то горячий, то холодный «дождь». У неё, даже не хватило времени подумать.

На неё смотрели мужские глаза. Он и она встретились глазами. Ирину это не испугало, даже, скажем, где-то удивило. Он смотрел влюбленно, ненасытно и в тоже время чего-то боясь. Она смело устремила на него свой любопытный взгляд. Он понял, что это знак: «Смелей!» Он притянул ее тело к себе. Начал раздеваться, лихорадочно снимая с себя одежду свободной рукой, крепко держа другой рукой в своих объятиях Ирину, неистово целуя её холодные, сухие губы своими пылкими, жаркими, влажными. Через минуту они стояли в душевой под теплой струей. Он брал её, как первый раз, как много лет назад, свою первую любовь.

Она была податливой и послушной. Казалось ей, даже нравилось. Он подхватил её на руки и отнес в спальню. Там отбросив в сторону на постели покрывало, они занимались любовью.

Ирина была девственница. Он был её первым мужчиной, который в данный момент обжигал её пламенными поцелуями с ног до головы. По её лицу капали детские слезы. Но не от отчаяния, обиды, боли и страха. А от сознания того, что она теперь совсем взрослая. Женщина!

Он с нежностью снимал поцелуями её слезинки. Она заставляла его, смотреть на нее впивающим взглядом, брать её по-настоящему, по-взрослому. Через час они уснули.

Утро пришло неожиданно. Открыв глаза. Она не увидела рядом с собой Арсения Ивановича. В ногах лежал букет роз. На подносе были кофе, бутерброды и фрукты. Она встала. Подбежала в первую очередь к цветам, подбросила, рассыпав их над собой. Счастливая! Она побежала в ванную. Приняв душ, пошла в спальню, взяла в руки поднос, чтобы присесть на кровать, какие бывают только в кино, и начать завтракать. И тут, она увидела пачку банкнот. Она была ошеломлена. Поставила поднос обратно, отшвырнула деньги, по-женски зарыдала. Это был первый шаг во взрослую жизнь.

…Ирину словно пробило током, она оглянулась по сторонам. В зале ресторана по-прежнему безлюдно, как прочим и в ее жизни.

Столько людей, став транзитными пассажирами, незаметно исчезали, их судьба вырывала с корнем с ее пути, чтобы ей в дальнейшем больше не мешать. Внутренний голос кричал, – Какая, же ты была дура! Как ты могла подумать, что ты, провинциалка могла бы просто так вписаться в ритм жизни Москвы…

Глядя прямо перед собой – правдой легла банальная история…

…Она, Ирина, молодая девушка из провинции, приезжает покорять столицу, попадает в лапы «модного продюсера».

Через месяц, она становится известной стриптизершей в модном клубе.

Девушке на первых порах нравится роскошь окружающих людей, которые посещают ночной клуб.

Она становится самой модной и популярной, прежде – всего из-за своей наивной чистоты, с которой она выходит лицом к лицу к ночной тусовке.

Клубная лихорадка её поглощает с головой. Она отстаивает имидж – «непорочной девчонки».

Её никто не имеет права использовать, как «падшую девку», так сказал Босс, Арсений Иванович.

Вследствие чего, она под покровительством влиятельного олигарха, высокопоставленного лица – известного в стране политика.

Она – любимица разгоряченной публики. Девчонки – тинэйджеры от неё без ума…

Они, как и молодые люди ее поедают глазами…

Молодые парни, многие, делают вид, что она им безразлична. Ведь они! «Хозяева половой жизни, золотая молодежь», уверенные в себе «самцы».

Но все, же каждый хочет побывать в её объятиях. И промотать «родительские деньги» ради ночи с ней.

Однако тягаться с олигархом, значит, подставить голову под петлю своих родителей, таких, же олигархов.

Но, каждому хочется её заполучить. Это означает – утром проснуться: самым известным в стране.

Идёт гонка! Даже за такую «дрянь», как стриптизерша.

«Блеск и нищета».

…Секс – бомба: презент…

Её зад! Навязчиво заставляет обратить на себя внимание, одного из «разгильдяев», отпрыска власти имущих из большой политики, Руслана Гурова.

Он за полгода не раз был задержан за наркотики, за вождение без прав в пьяном виде.

Однажды, Ирина, отработав в клубе «Секс шторм», сидит в гримерке, готовится на ночной визит к олигарху, Арсению Ивановичу, перевоплощаясь в «паиньку – девчонку». Подруга Вика, находится в гримерке, заговаривает Ирину, отвлекает разговором, незаметно для той, подсыпает клофелин в коньяк, её об этом попросил друг Руслана, Сергей.

Приняв очередную порцию коньяка перед посещением «Папика», Ирина направляется к своей машине.

Молодые люди! Как всегда с диким восторгом ждут её появления.

Каждому хочется её совратить и уложить в постель.

Руслан Гуров спорит с другом, что она проведет ночь с ним, ставя на кон свою новую машину «ПОРШ», для него это – скачек с трамплина вниз головой, но он нагло решается на эту авантюру.

Ставка?! Завтра! Стать известным в прессе! И мелькнуть быть – может на каналах телевидения.

Он нагло подходит к ней, пытается силой затащить в свою машину. Ирина поднимает крик, выбегает охрана клуба.

Сергей, поймав налету взгляд Руслана, не мешкает, подбрасывает наркотик в машину, небрежно бросая на сидение.

Охрана отбив Ирину от Руслана препровождает её к машине. Приезжает полиция, начинается разборка «ВЫЗОВА».

Два полицейских заглядывают в салон машины к Ирине. Их внимание привлекает пакетик с дозой. Та, уже дошла до кондиции от принятого коньяка с клофелином, ведёт себя по-хамски, закатывает истерики.

Её увозят в участок.

Арсений Иванович, отказывается принять личное участие в её освобождении – на носу предвыборная кампания.

Ирина на суде принимает постановление суда, безмолвно.

На последнем ряду сидит Руслан Гуров. Ей дают год принудительного лечения в реабилитационном центре. Это всё, что мог сделать для неё адвокат олигарха, откупив ту от срока.

В Центре Ирина сталкивается с тем, что она – такая, же, как и все «серая мышь».

Что её жизнь! Лишь проверяла, втолкнув в круговорот «новой роскошной жизни».

Руслан винит самого себя за свой проступок. Ссорится с отцом и матерью, навещает Ирину. Они становятся друзьями.

Он поддерживает её, как может. Чтобы она не ушла от реальности дня.

День выхода из Центра!

Руслан встречает Ирину без цветов. Признаётся ей в том, что именно он виновен во всём.

Он не ждёт прощения. Разворачивается и уходит, вкладывая в её руку ключ от машины. Это та маленькая плата за причинённую ей боль, но не более. В своем будущем он ей не отвел места…

…Она, закрыв глаза, вновь вернулась в прошлое, чтобы отследить свои, тогда, неумелые шаги.

…Улицы, города, не щадящие одинокие глаза, что пытаются увидеть вторую половинку, как в зеркале: любимой, очень красивой и сексуальной.

Неон огней вечернего города притягивает влюбленных выйти на прогулку в поиске своей мечты. Подобия себя!..

Ирина в полном одиночестве шла по улицам летнего вечернего города.

Тень – одна, другая, пугала.

Она украдкой смотрела по сторонам, стараясь идти, более – чем уверенно.

Наверно, она вышла, чтобы убедить, прежде – всего, себя. Что где – то есть кто– то, кому она обязательно должна – быть: дорога!

Машина скользнула возле нее, задев ее внимание, как бы мельком…

Тихий мужской голос донес мягкий баритон.

Мужчина, как бы невзначай остановил машину, чтобы привлечь внимание Ирины, он, выглянув из окна авто, вкрадчиво спросил:

– Мадам! Вы не подскажите, как мне проехать на «Рублевку», по какой проселочной дороге? Я, кажется, заблудился в «Дебрях Амазонок». Стал крутить головой, констатируя: – Куда не кинь – замок и очередная красавица!

Ирина, немного сконфузившись, недопонимая заданного вопроса, ответила:

– Я не знаю! Я не местная. Сама гуляю в поиске Вашей «Рублевки». В нашем Иваново «Рублевка» только в проекте. Так что, съезжайте с этой проселочной дороги немного в сторону. Выход на трассу в трех километрах. Бай! Удачи Вам! Нам не по пути.

Мужчина немного сконфуженный, почесывая затылок, с мягкостью в голосе, вкрадчиво сказал:

– А может со мной, а?! Тем более всего-то 3 км. Приглашаю, Мадам!

Ирина украдкой посмотрела на него, про себя отметив, что он, ее незнакомец, довольно – таки, ничего. Она тут, же отметила: глаза широко посажены, лоб открытый, нос с горбинкой, пикантная родинка над верхней губой. Брюнет. На вещах, явно отпечатался лоск. Ирина присмотрелась вплоть до мелочей. Откинув прядь волос, более – чем смело сказала:

– А почему бы и нет?! Давно не ездила с шиком. Я принимаю Ваше предложение, только без всяких там! И мне наверно надо душу отвести.

Мужчина, принимая ее игру, играя блеском глаз, выпалил:

– Душу отвести? Так серо живете? Что своей бедолаге душе не даете «выхода». Он открыл дверцу, галантно предлагая: – Плиз, Мадам! Прошу, садитесь, не укушу.

Она тут, же без промедлений села на переднее место, скороговоркой произнесла:

– Меня, между прочим Ириной зовут. А вас? Мужчина с улыбкой ей ответил:

– А меня, как не банально звучит, Вадим! Бегло посмотрев на нее, добавил: – Друзья и близкие, зовут проще, Вадик! Заглядывая ей в глаза, с иронией спросил: – Устраивает?

На что, Ирина, повеселев, сказала:

– Тогда едем вперед, товарищ Вадик!

Вадим, уже, как знакомой предложил:

– А может, свернем и до Парижа? В таких дебрях, на проселочной дороге, на перекрестке судьбы, вдруг встретить, такую, как Вы, Мадам! Едем! Нырнем из России, познав глубины провинции, да, в Столицу или до Парижа, по накатанной, да с ветерком.

Ирина молча сидела в машине, уверенно без страха.

Дорога мелькала огнями. Маленький переход из города в пригород.

От Вадима, как ей казалось, совсем не исходила негативная энергетика. Наоборот! Он воплощал само спокойствие.

Город остался позади. 3 км проехали молниеносно. Вывеска улочки, даже как – то напугала обоих. Ирина попросила остановиться.

Она, выходя из машины с грустью сказала:

– Ну, что, ж! Я, уже дома. Второй дом справа – мой. В гости не приглашаю. Живу не одна, да и далеко не Версаль, так что, простите, Вадик. До свидания! У нас даже не «Мини Рублевка». А Вы съезжайте с этой дороги немного в сторону. Она показала направление. Там есть указатель. До Москвы 100 км. «Рублевка» покажется быстрее, чем Вам кажется. Заодно и сделаете переоценку ценностей: блеск и нищета. Я тоже этим занимаюсь, выезжая в центр города, найти себя в городе, ответить на вопрос: Кто я? С усмешкой добавила: – Я совсем потерялась в этом мире. Не могу найти себя в этом коме нищеты и богатства, в хаосе событий. Короче – ни то, ни сё! Нагнувшись, заглянув в салон машины, с интересом вглядываясь ему в глаза, с любопытством спросила:

– А Вы, знаете, кто Вы?

Вадим онемел, изумленно всматриваясь в диковинку, девчонку красавицу, да, еще с мозгами, выйдя из машины, все, же с уверенностью ответил:

– Конечно! Я пока, еще не терялся. Я немного бизнесмен, к тому, же удачливый! Как говорится. Моя система «Я» – рабочая. Блистаю. Замыканий не было.

– Вы меня снимаете? Дерзко спросила Ирина.

Вадим, даже отшатнулся назад, в замешательстве заверяя:

– Нет, что Вы, Мадам! Абсолютно – нет!

– Что денег нет? Дерзко съязвила Ирина. Приняв вызов, Вадим сказал:

– Денег?! Представьте себе, пока, еще хватает. Отпарировал: – Вам нужны деньги? Может, чем помогу?

Ирина, тихо вздохнув, махнув рукой, убегая, на ходу крикнула:

– Да куда, уж нам!? Катитесь-ка, лучше, к Вашей жене!

– Я не женат! Я в гости к другу еду! – крикнул ей вдогонку Вадим.

Ее след простыл, словно дымка тумана в солнечный день. Яркий свет фар сжег лучом «прекрасное видение»…

Ирина влетела в прихожую, боясь ненароком разбудить родителей.

Мысли ее направляли немного понежиться в грезах, в том недавнем свидании: Он и она!

Она сняла туфли, переобулась в мягкие тапочки, сердце екало, душа порхала, как «ночная бабочка». Неужели! Это свидание не случайное?!

Из комнаты донеся голос матери, она сонно вопросительно прокричала:

– Ириш, ты? Что, ни как кавалер подбросил? «Крутой», наверное?! Издалека видно по заду машины. Не иначе «BMW». – Да ладно тебе, мам. Одни кавалеры на уме. – Она, для от мазки, немного сконфужено сказала: – Так! Один незнакомец, успевший стать знакомым, подвез, попросил дорогу показать. Ну, вот я и скомбинировала: удовольствие и одолжение до наших «Петушков».

Чтобы, как-то заполнить вакуум в доме, общаясь наедине с матерью, доверительно с задором сказала:

– Приятный! Между – прочим, мужчинка, бизнесмен! Продолжая выкрикивать: – Ему на «Рублевку» надо, к другу. Вот я и подсказала, как туда попасть ближайшим путем.

– Ну, ты и дура! Нет, чтобы себе оторвать мужика, так выпускаешь его на большую дорогу. Выкрикнула мать, немного раздосадовано.

С нарастающим упреком, крикнула:

– Не надоело на моей толстой шее сидеть? Не как, уж за четверть века перевалило…

Пыхтя в занудстве, – В НАШИХ ВЫСЕЛКАХ ухажёров нет: не приличных, не плохих. Догулялась, домечталась. Мать с отцом порадовать не хочешь.

Выглядывая из двери, стоя босая в сорочке, не чесанная, прикрывая ладонью рот от зевоты, продолжая нудеть сказала:

– Отец мыкается по дорогам, катается на своих «крокодилах». Рейс за рейсом! Чтобы у тебя все было, как у людей, да не просто людей, а как у богатых. Чтоб и одета была. Как не как растила красавицей. Не уже, ли так трудно мужика урвать? Вздыхая, стараясь быть строгой, не сдержавшись, чтобы не поучать, продолжила: – Я в бытность ими раскидывалась, как стоптанными туфлями. Походила – дай другой поносить! Из Москвы и Ленинграда ко мне, как на мёд – ухажеры наезжали. Сватались. Тогда и в помыслах не было – ночку переспать и смыться. На предмет секса, вообще никто вслух не обговаривал, жили другими ценностями. Честь с молодости блюли – все, в том числе и я. Ну, там посидели в палисаднике, в парке: жим– жим, поцелуйчики, если попроще отношения, то семки поклевали, да и разбежались. Душа летала от впечатлений. И женихи клеились порядочные: комсомольцы, «орлы». Студенты, курсанты! Помнится, любила парней в военной форме! Она перевела в шутку: – Ать – два! С улыбкой добавила: – Вот поэтому и отец кобенился, ревновал к военным. Прикладывая руку к щеке, откровенничая: – Слабость до них у меня! Запах от них исходил настоящий, мужской. Вот – так! Нравились одни, а замуж пошла за того, кто меня любит, а не я. Смотря на дочь, констатируя: – Такая, ж как ты дуреха была! Выбирала: один-другой, да потом, смотрю, все мои девки нянчат детей, а я хожу им завидую. Вот и подвернулся отец – позвал замуж, я и пошла в дочки с матерью играть, да «жениха – невесту». Мать зудела: – Замуж пора! Вот я и угодила ей, выскочила за отца твоего замуж. Заверяя: – Любил, не жалуюсь. Нежный, ласковый. В адрес отца с укором: – Наверное, я все, ж не первая у него была, как не как у подружки увела. Зарабатывал много, подарки дарил, с цветами, регулярно, приходил. Я боялась, что не ровня ему буду, мать-то и отец его, как не как, а из Москвы. Он сам – гл. инженер на заводе, а сама – то, маман, была из бухгалтеров. В УНИВЕРСАМЕ работала, так что вкусно и сладко ели, пили, в дефицитах ходили.

Та все в дом таскала, заботилась о сыночке. С кривой усмешкой, добавила: – Меня терпеть не могла. Они – аристократы, не дорезанные в 1917 году. Но, а я, кто такая?! Босячка.

Ирина стояла, как на расстреле, боясь сделать шаг вправо или влево. Это она слышала, практически раз в месяц. Любимый аргумент матери! Хватаясь за голову, Ирина зло выкрикнула:

– Надоела! Я уезжаю опять в Москву! Мать стояла, как вкопанная, задыхаясь, хватая воздух ртом. Зло, посмотрев на дочь, та рявкнула:

– Не благодарная! Езжай, вертихвостка, там тебя заждались! Развернувшись, вошла в комнату. С грохотом закрыв за собой дверь.

Ирина обессилено присела на корточки перед дверью и тихо заплакала, закрывая руками рот, чтобы не разбудить отца.

СЕГОДНЯ

Ирину пробил озноб. Вот такие шаги были к взрослой жизни. Возможно, тогда с ней пошутила судьба и развела мосты между нею и Вадимом. Значит не судьба! А где она эта судьба? Сколько их судеб?

Она прикрыла глаза, кутаясь в дымку прошлого…

ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Телефонный звонок отвлек Ирину от просмотра новостей по каналу местного телевидения.

Это был, Ангел Хранитель, Евгений Алёхин. Он спешно сообщал ошеломляющую новость, скорее – всего со слюной у рта, тараторил, как торговка с базара, у которой украли дневную выручку, был в азарте в неописуемой радости, в роли победившего в драке мальчишки, кричал:

– Включи телевизор! На одном из каналов – такая новость! Что ты упадешь! Кричал он в телефонную трубку.

Она, взяв в руки переключатель, начала нервно клацать по каналам. Перед глазами мелькали события дня. Наконец! Её остановил взгляд с экрана. Лицо, перепуганное неожиданностью. Человек прятал его от камеры и вспышек. В аэропорту «Внуково» прошла успешная операция по задержанию. Задержанным являлся, он, Аркадий Анохин. Также передали, что Николая Анохина, его брата, разыскивает ИНТЕРПОЛ за отмывание денег, выделенных на областные выборы. Она возбужденная ходом событий, просто была ошеломлена:

– Да, вижу! Прости! Не могу говорить! До вечера! Сказала, чтобы как-то избавиться от вездесущего Евгения, что жил ее личной жизнью, больше, нежели своей. Вот, уж как год, он ее жилетка, поверенный в ее личных делах. Знакомый молодой писатель, что днюет и ночует в библиотеке, где Ирина работает, вот уж как второй год. Она подошла к креслу, упав в него, начала рыдать. Вспоминая, вдруг нахлынувшее своё прошлое, ту любовь, которая её так вымотала…

Часть третья. Блики любви

КРЫМ.

…Белый, выгоревший песок манил отдохнуть на нём, вдали длинные тени горных хребтов и яркий диск палящего солнца, обрисовывал контур приближающего силуэта. Она выходила из моря, купаясь в лучах солнца.

…Пляж…

Уединенное местечко в западной части бухты, недалеко от летней резиденции, монолитного сооружения из белого камня с большими витражными окнами и зеленью парка. Вдали ее беглый взгляд в том направлении отметил большие спускающиеся к воде мраморные ступени, обрамленные красивыми перилами, через одну ступень, на которых стояли горшки с цветами. А вокруг, под ногами белый, выгоревший песок, что притягивал игрой песчинок на солнце, голубизна волны успокаивала глаз.

Аркадий Анохин, как простой мужчина «без галстука» рассеянно всматривался вдаль, наблюдая за движением прибрежных, дежурных катеров, сидя за столиком на террасе с чашечкой холодного кофе в руке.

На волнах, уже несколько раз грезилось милое создание, похожее на молодую девушку, которая пыталась приблизиться к бухте и выйти на песок. Её пугало движение охраны по прибрежной полосе.

Два охранника в темных костюмах, темных очках, неимоверно высокого роста, со строгими лицами, ходили навстречу друг другу. Туда-сюда.

У одного из охранников, резко сработал «вызов» по рации, он остановился, внимательно стал вслушиваться, второй приостановившись, ожидал дальнейшего приказа. Первый, получив приказ, кивая головой второму, дал понять, что надо исчезнуть. Через минуту они исчезли, словно их и не было на пляже.

Наконец! Девушка осмелилась, вышла на раскаленный песок. Мокрое тело на ветру моментально поглощало солнечные лучи. Каскад волос, тут, же от палящего солнца сох и небрежно развивался на ветру.

Молодая женщина, была хорошо сложена.

Она в это время, старалась сделать вид беззаботности, и это ей удавалось. Ирина с озорным блеском синих глаз, кончиками пальцев взъерошив волосы, стараясь их распушить, делала вид, что никого не видит перед собой и что на пляже совершенно одна. Она пыталась спрятать неопределенность внутрь себя, сбивая учащенное, прерывистое дыхание, заставляя себя войти в роль таинственной незнакомки – томный взгляд, поглаживание по телу, выдавливание остатков воды с отдельного, откровенно – открытого, ярко-голубого купальника. Для кульминации, намеренно, кокетливое падение на песок. И это сработало, привлекло к себе внимание.

Белое тело, длинные волосы на раскаленном добела песке. Впечатляло!

Ирина с удовольствием нежилась под палящим солнцем, сознавая, что под пристальным вниманием.

Вдруг, она услышала мужской голос над собой, обращенный к ней:

– Здесь находиться нельзя!..

Мужчина неплохо сложен, высокого роста, с зелеными глазами. Он был в цветной, с абстрактным рисунком шелковой рубашке поверх белых шорт, на вид лет 35–40, с выцветшими темными, жесткими, немного волнистыми волосами. Наклонившись над ней, с любопытством разглядывая, как бы, между прочим, сказал:

– Мадам! Ау! Я к Вам обращаюсь. Она с недоумением, кокетливо приподнимаясь на локтях, с вызовом вглядываясь в лицо, не отводя от него в сторону взгляд, спросила:

– Это, Вы мне сказали? Он, Аркадий Анохин удивившись, подтвердил:

– Да!

Ирина, резко поднялась во весь рост. По её телу струйками бежал вниз искристый песок, она его порывисто стряхивала, то одной, то другой рукой. Немного озлобленно, сверкая глазами в его сторону, оглядывая с ног до головы, с дерзостью и вызовом обратилась к нему:

– А, что, здесь такое?! Военная база?! Ответ последовал незамедлительно. Сдержанный.

– Нет! Просто, здесь живу я. Сказал с ухмылкой.

Она тоже хмыкнула. С наигранной нервозностью, нервно стряхивая с лица песчинки колючего песка, вспыльчиво отпарировала:

– Нет, Вы, только посмотрите! Вы, что – КОРОЛЬ?!

Аркадий Анохин с мягкой улыбкой, глянув на нее, поражаясь ее наивности и простоте, улыбнувшись уголками губ, более чем дружелюбно ответил:

– Нет! Берите выше! «Я – АМЕРИКАНСКИЙ ПРЕЗИДЕНТ!» Ирину этот ответ, явно сконфузил. Она произнесла, ёрничая:

– Да, уж! И, впрямь! «Цаца!»

У Аркадия не нашлось иного ответа, он вслух сказал:

– Вы, что с луны свалились? Это частная собственность! А я: «НАЧАЛЬНИК ЭТОЙ ЧУКОТКИ!» С интересом наблюдая за ее реакцией, съязвил: – Лагерь «АРТЕК» немного правее, показав направление рукой. – Вы случайно не оттуда, уважаемая девушка?! Вас с удовольствием препроводит до места. Моя охрана! Сказал он, надев маску строгости и официальности.

Достав мобильный телефон, попытался дозвониться охране. Ирина, наивно изображала своё удивление, стреляя кокетливо невинными глазами. С дерзостью сказала:

– Начальник не ходит вот – так, как Вы по пляжу без галстука! Тут, же гримасничая, добавила:

– А!.. Вы из новеньких «Крутых!» А, «Чукотка!» Вообще – то! Левее! Улыбнувшись, она указала жестом влево. Аркадий вглядываясь в Ирину, с подковыркой, резковато отметил:

– Может, Вы и правы! Всезнайка!

– Да, я все знаю, не дурочка!

– И я не дурак! Сказал, сдерживая эмоции, Аркадий:

– О, да мы с Вами родственные души! Очень приятно!

Он с любопытством посмотрел на нее, протянул ей навстречу свою руку, спросил:

– Вы, что всех на полуострове знаете? Ирина оживленно, преподнося себя «звездой», тараторя, выпалила:

– Я, ведь! «Мэрилин Монро!» Улыбнувшись, она показала красивые белые зубы. Дополняя сказанное вслух: – Раз, уж Вы, Американский Президент!

Аркадий, улыбнувшись, в полном изумлении покачал головой.

Она отвернулась, намереваясь уйти. Тут, же поворачиваясь к нему лицом, с холодком произнесла:

– Мне нужно к своему «бунгало» плыть. Направо! Я здесь недалеко отдыхаю, километра два! Вон там! Она указала в направлении левой части побережья, где видны крыши санатория. Продолжив, сказала: – Если, скучно будет? Заглядывайте ко мне в гости! С оттенком сарказма в голосе, с издевкой, гордо вскинув устремленный взгляд на него добавила: – У нас гостеприимней! Живем без охраны! Ходим ножками в гости, а не вплавь.

С опозданием вспомнив о своей наготе, она скрестила руки на груди: – Я не одета! Извините, за посещение, «Мой Президент!» Сверкнув глазами, выпалила вслух: – А, вообще – то! Вы – «НАЧАЛЬНИК – ЧУКОТКИ!» Пардон! Забыла! И тут, же оглядев с ног до головы, усмехнувшись, с вызовом бросила: – Наверное, Вы уволены, если без галстука и без охраны. Она, озорно хмыкая, игриво ловя взгляд Аркадия, поправила бретельки, взъерошив на ветру рукой непослушные волосы, сияла в улыбке. Аркадий растерялся.

Он, неловко простился с «Мраморной Леди», уже уходя, повернувшись, оделил ее взглядом, теребя рукой волосы, провожая в след, стоя в оторопи.

Улыбнувшись, как – то, по – мальчишески, с досадой выкрикнул:

– Между прочим! Я! Большой начальник! И зовут меня Аркадий Анохин. Ирина застыла в растерянности. Но тут, же отходя медленно назад спиной, уже уходящему Аркадию, крикнула:

– А я, Ирина! Лебедева!

Сказав, она убежала в направлении санатория. Аркадий вновь, приостановившись, махнул ей рукой. Мечтательно прокричал:

– До встречи!!!

Она бежала по пляжу, словно летела на крыльях, скорее всего влюбленности, что непрошено встретилась с ней, вот здесь, на морском пляже. С вывеской «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ!»

Песок от горячего ветра бежал волной, искрился на солнце золотой россыпью. Ирина остановилась, задумчиво улыбнулась и пошла медленно, раскачивая свои округлые бедра. Сознавая, что она возможно, еще в поле внимания. Несколько раз, легким движением руки аккуратно приподняла непослушные волосы, улыбаясь встречному ветру и солнечному лучу.

Встреча с Аркадием Анохиным её взволновала. От переполнения мыслей в голове, она разговаривала сама с собой, обращаясь к себе, как к подруге. Встревожено перебирая, только, что произошедшее с ней, роясь в верхних слоях памяти, произвольно разговаривая вслух, удивленно спросила: «Неужели, наткнулась на ВИП – олигарха?! Так можно и с ума по-настоящему сойти. Сказала она себе. Улыбнувшись, копируя Аркадия, гримасничая, передразнила: – «Начальник!!! «Частная собственность!»

Ирина хмыкнув, залилась озорным смехом. Весело насмехаясь, произнесла: – Такие люди и без охраны!.. Однако! Он милый! Не смотря на то, что брюнет, а не блондин. Злые они – темненькие! Ей стало смешно. Он похож на «Папая» из мультика. Вдруг подытожила она.

Ирина настроена была покорить Аркадия! От предвкушения, непроизвольно улыбнулась, с блеском в глазах, с какой – то загадочностью, сказала: – Кажется, я его зацепила…

Она шла, озорно приподнимая волны песка, то одной, то другой ногой, направляясь к воде.

Издалека волны накатывались на горячий песок и убегали обратно в море.

Через полчаса она была в своем номере.

Большая, светлая комната, на панорамном окне во всю стену красивые атласные, зеленого цвета, затянутые наглухо шторы.

Во всю комнату низкая широкая постель, за спинкой на стене большое зеркало, по обе стороны кровати маленькие тумбы, на одной стоит телефон, на другой лежат журналы, на которых стоит тарелка с пирожными и стакан апельсинового сока.

На кровати беспорядок, покрывало откинуто, подушки небрежно лежат в разброс, разбросаны вещи – купальник, сарафан и белый махровый халатик.

Дверь в ванную комнату приоткрыта, доносится плеск воды, что тут, же затихает.

Ирина напевая, выходит из ванной, на голове завязанное тюрбаном махровое полотенце, туловище спрятано под другим полотенцем.

Она на ходу скидывает с себя полотенце, оно падает на ковер, подходит к кровати, берет белый халатик, одевает, старательно, подвязывая поясом, игриво смотрит на себя в отдаленное зеркало, над кроватью, тут, же резко снимает полотенце с головы, бросает на пол.

Звонит телефон.

Она подходит к тумбе, поднимает трубку, радостно улыбается, садясь на кровать, доверительно говорит:

– Привет, Викусь! Ты не поверишь! Вещие сны сбываются! Познакомилась с героем своих снов. Два дня снился: ухаживал, цветы дарил, в любви признавался…»

И, вдруг…

Вика, явно, с той стороны ее торопит. Ирина старается заинтриговать собеседницу, многозначительно, заявляет:

– Не спеши! Сейчас упадешь! С самим, ВИП – олигархом! «Начальником – ЧУКОТКИ!»!

Она слышит щебет восхищения, самодовольно улыбается, продолжая:

– Нет! Не с Абрамовичем! Другой, нарисовался! С того конца, обратной связи непонятная речь. Ирина закрывает ладонью ухо, потом перебивает: – Всё, Викусь! Поясняя: – Ничего пока не знаю: как и что? Сама в облаках! Восхищаясь: – Глаза зеленые! Короче: Может – быть!!! Закругляя разговор, спешно говорит: – Пока-пока! Разгильдяю, Гоше, передавай привет! Не обижает?

Щебет с той стороны в трубке. Ирина на полуслове обрывает: – Ладно, все понятно. Живете с ним, как кошка с собакой. Стандартный вариант. Слушает, округляя глаза, с надеждой в голосе, отвечает: – Возможно, и будет, наше с ним свидание, надеюсь! Надеюсь!

Она кладет на аппарат трубку, привстает, подходит к окну, отодвигает занавесь, задумчиво вглядывается вдаль. Все, еще светло, хотя солнце нехотя переходит в закат на фоне отдаленных, малахитовых гор.

Под чистым, безоблачным небом, вдалеке голубизна моря, по которому снуют два катера.

Ночь. Полная темнота.

Ирина в белом пеньюаре лежит под покрывалом на кровати, ворочается, не может уснуть. Она резко откидывает покрывало, отбрасывает его в сторону, нащупывает около кровати комнатные шлепки, сбивчиво обувает, сначала одевает не на ту ногу, подпрыгивает на одной шлепке, до конца всовывая стопу в шлепку, подходит к занавеси на окне, раскрывая её наотмашь, вглядывается в ночную даль. Кроме звезд на небе и луны, она ничего не видит, с досадой отворачивается, идет к кровати, садится на постель, обхватывает голову двумя руками, закусывая губы, произносит:

– Не пришел! Ну, и черт с ним! Теребит волосы, машет головой в стороны.

Нащупав рукой под подушкой, пузыречек с успокоительными таблетками, нервно открывает «шляпку», достает, щурится от слабого света, крутит по сторонам головой, не замечая на тумбе стакана с водой, глотает, передергивает телом, залезает под одеяло, закрывает глаза, стараясь заставить себя уснуть…

Ветер с балкона колышет штору, в зеркале отражается отсвет блика луны…

Сон.

…Небольшая комната, вокруг все белого цвета – шторы на маленьком окне, кошка, сидящая на окне, горшок с цветами, большая кровать под балдахином, с набросанными подушками и покрывалом…

Ирина в белом до пят пеньюаре, как бы в порыве парит в пространстве навстречу Аркадию, что из проёма без двери входит в комнату, в его руках букет из белых роз, они встречаются. Он падает перед Ириной на колено, она – счастлива, берет из его рук цветы, и бросает в россыпь вверх.

Он встает с колена, обнимает её, целуются…

Все исчезает…

…Ирина резко просыпается, приподнимается на кровати, откидывает покрывало в сторону…

Ничего не понимая, она хватается за голову, тормошит пряди волос, вспоминает.

Вспомнив, она встает с кровати, заглядывает в зеркало. Вслух, гримасничая сама с собой, с досадой говорит: – Опять, этот навязчивый сон! Ну, не пришел он вчера. Не лги, мне сон! Хотя, сегодня пятница!

Сны сбываются под пятницу. Уже, улыбаясь, радуясь: – Значит, сбудется! Или Я – не Я?!

С верой в себя, она направляется в ванную комнату, слышно, как она напевает любимый песенный хит Филиппа Киркорова – «Просто, подари…»

…Большая светлая комната, на окне жалюзи.

Посередине стоит большая чугунная ванна, рядом стоит тумбочка из белого пластика с умывальником, над которым висит большое овальное зеркало. На тумбочке множество флаконов, баночек, зубные щетки, мыло, половинка лимона. На кафельной стене, на крючке – вешалке, висит большое махровое полотенце. На полу на глянцевых бежевых плитках постелены ковровые дорожки. В правом углу санузел, кипельно – белый с красивой сидушкой из искусственного меха, розового цвета, на нём рулон розовой туалетной бумаги. Перед ним такой, же половик под ноги.

На закрытой двери, на вешалке весит белый, короткий махровый халат.

Ирина поднимает жалюзи на окне, вдыхает свежий воздух, через несколько секунд направляется к ванной, по движению, снимает и бросает на пол пеньюар, скидывает тапочки.

Она подходит к умывальнику, тщательно себя рассматривает в зеркале. Волосы беспорядочно ниспадают ниже плеч до попы, она их теребит рукой, кривляется перед зеркалом, ловя на себе свой любопытный взгляд, со вздохом произносит: – С добрым утром, «Куколка!»

Она оборачивается к ванне, открывает вентиль, из носика смесителя струится горячая вода.

Ирина пробует рукой воду, обжигается, открывает второй вентиль, пробует, становится в рост в ванне, переключает воду из носика крана на душ. Стоя принимает, нежится под лавиной, падающих сверху – вниз, струек, выглядывает из-за потока воды, берет с тумбочки шампунь, мыло и лимон, ставит на подлокотник ванны.

Она не спеша намыливает непослушные волосы, радуясь хорошему настроению, смывает с головы пену, пытается напевать, но капельки воды ей мешают, берёт мыло, под струей воды размыливает его, оно дает пену.

Ирина, нежа саму себя, изгибаясь, намыливает груди при этом, то, поднимая, то, опуская их руками, тут, же смывает мыло с тела под струей воды, периодически переключает – подачу воды с горячей на холодную.

На ощупь берёт половинку лимона, натирает соски, при этом прикусывает свои губы, она в блаженстве приподнимает груди, легким прикосновением рук. Машинально снимает полотенце с вешалки-крючка, вытирает тело легкими движениями, закончив, она наматывает его на голову, довольная сама собой, выключив воду, выходит из ванны. Она подходит к зеркалу, с интересом всматривается и своему, же отражению в нём с кокетством говорит: – Утро вечера мудреней! А, целовался, он во сне, даже очень ничего! Подмигивает, вслух говорит: – Да! Вы, Милочка – сексуальна! Опять гримасничает перед зеркалом, всматривается в него, констатируя: – Не столь красавица, как смазливая! Она поглаживает себя по ягодицам и животу, подытоживает: – А, животик, а, «попочка», ну, прямо нет слов!

Такое, увидеть днём – не покажется мало! Глядя в зеркало, закатывает вверх глаза, с поднятыми вверх руками, выкрикивает: – Господи! Спасибо, Тебе, за любовь! Прибывая в хорошем настроении, идет на выход, снимает с вешалки на двери белый, махровый, короткий халат, открывает дверь, выходит.

СЕГОДНЯ

Сжавшись, Ирина, с ужасом себе признается, что и этот ее роман был промежуточным вариантом, заполнением воздухом вакуума. В нем и застыла айсбергом и рассыпалась та, лжи-любовь. Сколько разочарований, боли принесла, что и вспоминать более не хочется. Хотя надо вспомнить, чтобы не повторять ошибок…

Исповедь самой себе.

…Она молодая, но как ей тогда казалось самодостаточная женщина, научившаяся выживать, зарабатывать деньги. А ошибки – опыт, чтобы начать новую жизнь с нового листа.

Она, Ирина выезжает на отдых к морю, там встречается, знакомится с очень высокопоставленным лицом – ГУБЕРНАТОРОМ Аркадием Анохиным.

Знакомство переходит в любовную историю, которая обоих, как пугает, так и радует своей открытостью, новизной. Но, у высокопоставленного лица в областном центре – семья, двое детей.

До появления Ирины в жизни Аркадия, семья была дружная, как всем казалось, даже образцовая, там был комфорт, согласие и любовь. Ничто не омрачало жизнь семьи, если только работа Аркадия.

Шла подготовительная предвыборная кампания по выборам в Думу и губернаторство, столько им, Аркадием, было пройдено, сделано, достигнуто на пути к власти в области. Терять все достигнутое не имело смысла. В области, только – только, стали всходить ростки демократии и рост в экономическом показателе. Его брат, Николай Анохин – помощник, вездесущий, первым ставит препятствия между Аркадием и Ириной. Он прикладывает усилия, старается держать ситуацию влюбленности под контролем, пытается взять все в свои руки, интриговать, использовать данную ситуацию в своих махинациях.

Брат, за спиной брата старается также выйти в лидеры, пройти в Думу или на губернаторство, хотя это держит пока под секретом. Николай, избирает влюбленность брата и Ирины своим орудием.

Он ставит ее во многом в зависимость от него. В ее глазах он – внимательный, заботливый, решающий её проблемы.

Видя ее потерянность, тот дает ей успокоительные лекарства, к которым она привыкает.

Ирина в сети лжи и обмана, как марионетка. Она не приемлет такой ход событий, старается играть на легкомыслии, но серьезное чувство к Аркадию невозможно скрыть от посторонних, от самой себя.

Аркадий старается больше времени уделять ей, у него начинаются ссоры в семье, конфликты с братом. Чтобы спасти ее, он порождает в себе слабость, потерю себя.

Ирина видит это, её всё больше пугает неопределенность, она в замкнутом круге. Как оказалось, Ирина бессильна помочь себе и Аркадию, становится одинокой, её тяготит жизнь, любовь к Аркадию ее просто ломает.

Она начинает пить, употреблять наркотики, заводит интрижки, чтобы отомстить счастливым и влюбленным в нее, хотя бы такому, как Евгению Алёхину, своему поклоннику, что не дает ей прохода, тот по уши в нее влюблён.

Несколько раз. Она приговаривает себя к смерти. Уставшая от влияния брата возлюбленного, она решает уйти из жизни, ставя всех перед фактом, что она им – не марионетка!

Но, неожиданная любовь, открывает ей глаза, что все это время была рядом с ней. Старалась во многом ей помочь.

Её – тень! Евгений Алёхин! Он по сути своей обожает раскрывать преступления, так как, писатель – детективщик, у него явно прирождённый талант в раскрытии темных пятен, практически все это время, он предупреждал все ее трагедии в жизни.

Алёхин вовремя предстает Ангелом Хранителем! Появляясь, как всегда, в нужное время, в нужный час, словно чувствуя трагедию в ее, Ирининой, жизни.

Являя собой, то спасение от нелюбви. Говоря, что он ее любит и ему от нее, Ирины, ничего не надо.

Лишь бы только видеть ее счастливой, но не с Анохиным, открывая глаза ей на то, что ее тот только использовал все это время, не более того, начиная аргументировать все проступки и поступки…

После этого у Ирины напрочь стирается прошлое, как пустое.

Кампанию! Аркадий Анохин проигрывает.

Трагедией обернулось последствие амбиций двух братьев. Брата Аркадия Анохина ищет Интерпол за отмывание денег по выборам. Его задерживает на вылете в аэропорту ФСБ.

…Вот такая! Еще одна серия любовных приключений в ее жизни…

Ирина с иронией подумала, если, она была бы писательницей, то наверно ее роман стал бы бестселлером, так как был бы многотомным.

…Детский плачь, прервал путешествие Генриха в его прошлом, возвратив бесповоротно в сегодня. Он оглянулся, это плакал ребенок, мать его успокаивала, объясняя сидящему рядом с ней мужчине, что малыш, просто напуган пребыванием в самолете. Мужчина с пониманием кивал, пытаясь тоже успокоить малыша, участливо говорил: – Не плачь малыш! Все будет хорошо! Я тоже боюсь, но виду никому не показываю.

Генрих с иронией подумал, что и он боится многого в этой жизни, что и его страх преследует, а он от него бежит. Тот не сравни с тем страхом, что пережили его отец, бабушка и дед. Конечно, он о том страхе знает только из их рассказов, как очевидцев, но и того достаточно, чтобы содрогнуться…

Закрыв глаза, вспоминает их пережитое время…

1943 ГОД.

Немецкая оккупация. В маленьком городе практически одни старики, женщины и дети. Мужчины на фронте. Прихвостни прислуживают немцам, чтобы им угодить. Они, шастая по городу, вылавливают молодых женщин и приводят к немцам, чтобы те скрасили свои минуты передышки в военных действиях…

… Бывший клуб. Склад, посередине из ящиков сооружен большой настил на нем еда, шнапс, пиво. Несколько немцев, уже пьяные, беспардонно, по-барски, усаживают на свои колени девиц из местного населения, заставляя их выпить с ними.

Две дамы с удовольствием усаживаются на колени, пьют, стараясь использовать в корыстных целях расположение немцев. Две молодые женщины, одна из них беременная, стоят в страхе перед действительностью и голодными взглядами смотрят на еду.

Немец ефрейтор, среднего возраста, полноватый, с одутловатым лицом, лоснящимся загривком, маслеными, поедающими глазами, перехватывает взгляд беременной.

Он берет со стола хлеб, консервы, подходит к ней, сует в руки, та не понимая, отказывается, открещивается руками, машет отрицательно головой.

Немец, уже раздраженно сует ей продукты насильно в руки, показывая глазами на живот, боясь быть услышанным друзьями, с отеческой заботой шепчет: – DU BIST MUTTER! Она берет, в глазах страх.

Женщина, Ефросинья, а это бабушка Генриха, испуганно вскидывает на него глаза, по щекам текут градом слезы, по ногам бежит моча. Немец не меньше её напуган, дает ей выпить из фляжки шнапса, она пьет, блаженно улыбается, он ей взглядом показывает на дверь.

Ефросинья держит в охапку продовольствие, плача, на ватных ногах, пошатываясь, идет в направлении двери.

В шалмане куража, никто не замечает исчезновение одной из женщин.

Вторая женщина, что стояла рядом с Ефросиньей, с завистью смотрит на еду, боясь, все, же присоединиться к компании.

Немец подавлен. Он идет к столу берет шнапс, пьет, оборачивается назад. На него смотрят голодные глаза женщины, лет 35, худой и бледной.

Он подходит к ней, дает выпить из горла шнапс, она пьет, берет ту в охапку, ведет к столу.

На столе обнажаются в разгаре куража две пьяные женщины, изображая стриптиз – танец. Немцы улюлюкают, женщины выгибаются, как мартовские кошки перед самцами. Их цепляют своими потными руками, целуя слюнявыми губами. Снимают со стола, уводят в отсеки.

Ефрейтор, толкает в бок женщину, подмигивая.

Он начинает тискать ее, разрывая на ней кофточку, достав грудь, тискает зубами, сажает на стол, срывает чулки. Она смотрит стеклянным взглядом, к его посягательствам абсолютно бесчувственна.

Уже в дверях Ефросинья с замиранием сердца смотрит на все происходящее, на ватных ногах выходит из склада.

Она идет по мокрой щебенке, не видя солдат, что в карауле. Они настороженно сопровождают ее взглядом, видя, что идет худая женщина, к тому, же обессиленная, в разорванной кофточке, с приспущенными рваными чулками, пьяная, но счастливая в своем безумии, держа в руках сверток с едой, им становится страшно, что они воюют, вот таким образом. Ведь у каждого идея арийца – отталкиваться от правоты, веры в то, что они спасают мир.

Караульный вскидывает автомат, истерично кричит: – ICH SCHISEN!!!

Ефросинья, как контуженная идет напролом. Он стреляет вверх. Она останавливается, прижимает сверток к себе, болезненно смеется, оказываясь один на один со страхом, тут, же начинает горько рыдать.

Солдат испуганно отшатывается.

Она проходит мимо него, с улыбкой безумного счастья, еле волоча ноги.

Солдат опустив вниз автомат, провожает взглядом. Не понимая причины смеха.

…Тогда Ефросинья думала только о своем ребенке, что вот-вот должен был родиться. И еда, это возможность выжить им двоим. Она хотела дождаться Победы, хотела, чтобы ее муж, Василий, простой солдат, смог обнять ее и их ребенка. Она верила, что у нее будет сын. Она любила мужа и ждала от него вестей, периодически ездила на станцию, чтобы быть – может, хотя бы мельком увидеть того.

1943 ГОД.

Около эшелона стоят Василий, высокий брюнет, подтянутый, опрятный и беременная Ефросинья. Напротив, на другом пути стоит другой эшелон. Василий провожает жену к своей матери. Вокруг снуют армейцы в порванной, грязной форме несущие на носилках раненых. Он, глядит на безликую толпу, обнимает Ефросинью, обнимая ее, сострадательно ей говорит:

– Дорога тебе предстоит не из легких, но эта последняя возможность сегодня уехать. В ближайшее время ничего порядочного не будет. Поезда на подходе к станции разбомбили гады. Он содрогается от злобы, со стоном говорит: – ЧЕРТОВА ВОЙНА! Оглянись вокруг, кругом боль-потери-смерть! Ефросинья обрывает его слова, со страхом в голосе, шепчет:

– Ты на один поезд, я на другой. Не по-людски. Василий обнимает, целует. Ефросинья с болью кричит: – Я не хочу уезжать! Хочу быть рядом. С тобой. Она безутешно плачет.

Он успокаивает, показывает взглядом на происходящее, беря за подбородок, со строгостью призывает:

– Смотри! Смотри, Фрося! На всю жизнь запоминай, чтобы потом детям рассказать, что такое – война, что ради них на смерть идем, за наше будущее. Счастливое будущее! Ефросинья пристально смотрит на происходящее, ей становится жутко.

Три матери отделяются из толпы, пытаются отправить детей, передавая их на руки военным. Дети от испуга плачут, ведь каждого из них разлучает с близкими людьми. Одна мать пихает ребенку за пазуху хлеб, в карман сует листок с выведенным карандашом домашним адресом.

Слышен, детский плачь: – Ма-ма! Ма-мо-чка!

Матери отходят, вытирают набежавшие слезы, не оборачиваются.

Одна не выдерживает накала в неопределенности обстановки, крестит в след сына и горестно сквозь слезы кричит:

– Да, будьте, Вы ВСЕ ФАШИСТЫ ПРОКЛЯТЫ! Громко выкрикивает: – Сашенька, сыночка мой! Мамка тебя любит! Не забывай меня! Мамку свою! Я найду тебя! Верь, своей мамке! Помни…

Она обессиленная падает на землю и горько плачет.

Трагедия пугает окружающих.

Василий, наблюдавший эту сцену разлуки, словно, ограждая жену от того, же, крепко обнимает Ефросинью, целует ее, как в последний раз. Тут, же отпрянув, он убегает, догоняя, набирающий скорость эшелон. Уже на ходу в растерянности оборачивается, кричит:

– И, я тебя найду Ефросинья! Только будь, пожалуйста: «ЖИВОЙ!» Я тебя сильно люблю! А, ты-ы?!

Ефросинья вытирает слезы рукой, стараясь перекричать стук колес и хаос вокруг, кричит:

– Васенька! Я тоже очень сильно тебя люблю! Не погибай! У нас с тобой будет СЫН! Порываясь догнать эшелон, она бежит, спотыкаясь об камни. Но вдруг осознав, что ей никогда не догнать, она останавливается, стоит, как вкопанная, опускает руки, машет головой из стороны в сторону, в голос выкрикивает: – Только не погибни, Васенька! Ты МУЖ мне! Помни! Я ЖЕНА тебе!

Стоящий эшелон, трогается. Ефросинья стремительно направляется к нему. Ей подают руку, подсаживают. Она стоит в пролете смотрит на эшелон Василия, что виднеется маленькой точкой в противоположном направлении.

МОСКВА. МАРТ. 1945 ГОД.

…Поезд снижает ход. Из теплушек на-ходу спрыгивают военные. Город им кажется серым смогом…

Несколько человек замерев, слушают, остановившись около столба с репродуктором. Голос диктора выделяет каждое слово, с ударением говорит: «Войска 1-го Украинского фронта 31 марта с боем овладели городами Ратибор и Бискау»…

Ефросинья растрепанная, но все-таки хорошо одетая, в вязаной кофточке поверх шелкового платья, в туфлях лодочка, с Петенькой на руках, на вид ему 2 года. Малыш одет в вязаный свитерок, на ногах чулки, что нелепо виднеются из – под коротких шорт. Он постоянно громко плачет, ладошкой по щекам размазывает слезы.

Она бегает по перрону в слезах, явно кого-то ищет, но так и не находит, со стороны похожа на безумную.

Поезд набирает скорость…

Ефросинья безудержно плачет, стараясь перекричать, плачь сына, глядя на удаляющиеся вдаль теплушки, кричит: «Васенька! Я с сыном нашим прибежала. Прости! Не успели мы с ним. В трамвае, вот и ботиночек один потерялся». Она кому-то показывает на ребенка, что он без одного ботинка.

Стоящие люди у столба с репродуктором с пониманием, сочувственно кивают.

Один из прохожих хлопком по плечу сопереживает. Другой с болью смотрит, третий крутит пальцем у виска.

…Генрих сквозь слои памяти, слышит, плачь ребенка. Он открыл глаза и увидел, что в салоне самолета по-прежнему плачет малыш. Тяжело вздохнув, он, пришел к одной мысли, что самое страшное всегда проходит и остается навсегда в прошлом и что не надо бояться жить. Ведь пережив войну, люди стали добрее друг к другу. Так ему говорил при жизни дед, и именно тот назвал его Генрихом, чтобы построить новый мост в отношениях с немцами. Новое поколение не должно страдать и помнить зло, чтобы не становиться злыми. Надо уметь прощать, но все, же не забывать прошлое, как историю предков…

Он невольно задает себе вопрос: «Простил, ли он своей бывшей?» Ведь столько лет она ему трепала нервы. А ведь все начиналось, как у людей…

…Встреча с Люськой. Предложение руки и сердца. Мечты о будущем.

Свадьба. Счастье, что было столь мимолетным. Его разбил вдребезги, приход бывшего ее парня, Лёшки, что явился на свадьбу с букетом цветов и с шампанским в руках. Как-то, по-идиотски стараясь напомнить о себе навязчивыми комплиментами, липкими страстными поцелуями. На что, он, Генрих, смотрел сквозь пальцы, если б только тот, не решил омрачить светлое событие в их жизни настоящей трагедией. Тот довел Люську до слез, и та металась между двумя огнями. И она не нашла ничего лучшего, как выйти из игры, закрывшись в туалетной комнате, вскрыть вену.

Он, Генрих, словно почувствовал беду, побежал в поиске в туалетную комнату, где ее и обнаружил, сидящую на полу в луже крови. Он перевязал носовым платком рану, перетянув галстуком. Свадьба закончилась с сигналом сирены «скорой помощи».

Люська через месяц подала на развод. Получив, все же не съехала с квартиры Генриха, говоря, что это сделать не будет проблем. Пока она не поставила штамп о разводе в паспорт – ещё его жена. По-барски кинула вслух, что дает ему шанс сделать ее счастливой. И так все последующие годы мытарств, живя рядом с ней. Она им, Генрихом, манипулировала, как хотела, если что было не по ее, терроризировала вскрыть вены.

В издательстве все над ним подшучивали. Живя в неопределенности, он ходил серый, угрюмый, стал посмешищем коллег, каждый сопляк, мог отпустить шутку в его адрес, что приходила или звонила «бывшая».

Шеф в открытую сказал, что уже нашел бы кого-нибудь, раз, уж для него – Люська такая стерва! Да и не пил бы на ночь, за версту несет. Тот откровенно сказал на летучке, что Генрих стоит под угрозой увольнения.

После чего, он пришел домой в дупель пьяный, и они окончательно поссорились с Люськой, та собрала вещи и ушла, уже на пороге бросила, как приговор: «Лузер! Не жди, не вернусь!»

Последующие часы, дни были испытанием. Он был ужасно одинок, ему не хватало даже тех избитых ссор с Люськой. В редакции, уже не подсмеивались, видя его трагедию. Шеф, чтобы того отвлечь, дал задание написать серьезную статью, в его понятии, это Генриха должно встряхнуть …

ГОД НАЗАД

… Он у компьютера, пишет: «Встреча невозможна!» На экране ответ: «Я подожду!» Он улыбается, пишет: «Я в командировке». Ответ: «Я подожду». Тут, же написав ей, ответно «о, кей», он выключает комп, выбегает из двери квартиры.

…После его ответа, столь оптимистичного, Ирина продолжала сидеть, раскручиваясь в кресле, как ей казалось, она встретила, вдруг, родственную душу. И ей, как никогда хотелось его увидеть, ощущать теплоту глаз и даже рук, Ирине так хотелось близости…

…В командировке он, Генрих, собирает материал для своей новой статьи, но мысли только о ней, о незнакомке. Единственно, что отвлекает легкий флирт с сотрудницей в совместной командировке.

Вот, уже, как месяц он не выходил на сайт. По приезду домой, стремглав летит к компу, включает, выходит на сайт. Писем не было.

Наверно в командировке произошла переоценка ценностей и ему, как никогда, захотелось о ней знать всё, буквально до мельчайших подробностей. И пусть, их связь будет пока платоническая, в ее глазах с фото, он считывает порядочность, их диалог должен состояться искренним. Между ними есть невидимая тонкая нить, что держит в контакте, ощущается внутренняя потребность в общении, именно с этим человеком, которому хотелось бы открыться, на равных, принять откровение и от него. Интернет-связь душ, их откровений – слова, слова, оставившие себя в этом пространстве – единения душ и умов, что тревожат воображение.

Пусть, не столь близкое, но все, же знакомство произошло. И те минуты мимолетного счастья присутствовали. Каждая встреча, разговор о многом и не, о чем, вносили штрихи свиданий между мужчиной и женщиной.

Он и Ирина, словно были соседями, а о соседях хочется знать, значительно больше, нежели о ком либо. Где-то, как-то, Генрих ощутил, что его гложет под ложечкой, далеко не праздное любопытство, а родство душ. Там в командировке он успел себя истощить вне подпитки – добрых слов из теплых писем Ирины, он просто – напросто соскучился.

Движимый, просто проверить ее последний визит на сайте, Генрих выходит на страницу той, на бегущей строке написано: «Я болею».

Он неделю пребывает в душевных терзаниях.

Вновь выходит на сайт, смотрит Иринину страничку, раздел «Форум», читает переписку, находит, что один из ее друзей – частый гость на ее странице, что говорит об их близкой дружбе. Генрих не раздумывая, выходит на выделенного им, друга. Это Гоша. Генрих спрашивает у него о ней, об Ирине.

Тот говорит, что Ирина не с кем не хочет иметь серьезных отношений, поэтому написала, что в гражданском браке. Она лечится по-женски, что часто дает знать о себе – депрессией, подавленностью, нежеланием жить, так как считает, что никому не нужна.

Генрих спрашивает: где она? Гоша ему говорит, в какой клинике та находится. Он едет к ней в клинику.

На протяжении двух недель, он навещает Ирину. Понимая ее страх, поддерживает ту, становится близким другом. Она боится быть в тягость, пытается отравиться.

Он вовремя приходит, войдя к ней в палату, находит ее полумертвую, кричит. Вбежавшая медсестра вызывает врача. Ирину везут в реанимацию, ее спасают.

И только тогда, Генрих понимает, что любит ту. И что, именно она спасла его от одиночества. Он предлагает ей руку и сердце. Они договариваются о помолвке после выписки.

Казалось бы все хорошо. Ее выписали. Она дома готовится к помолвке, и он опаздывает на поезд.

И вновь дурацкий страх. Он боится, что это знак судьбы. Что свыше противостоят их союзу. Он не находит ничего лучшего, как порвать со всем в его жизни, прежде всего он, увольняется с работы, переезжает в Питер. В новой рутине, он теряет Ирину из виду, живя своей новой жизнью. Он теперь поглощён работой в редакции нового глянцевого журнала…

Часть четвертая. Спасение от нелюбви

…Вот он, Генрих стал вольной птицей. Опять его судьба испытывает на страх. Он сидит ночью на перроне, ждет поезд «Москва – Санкт – Петербург». Он пока еще не понимает своего присутствия здесь, на вокзальном перроне, но кажется, что это – новый поворот в его жизни. Он готов к новому. Его ошеломляет скопление людей в одночасье, что по мановению волшебной палочки вмиг рассасываются с мест, заполняют поезда.

Вот и сейчас. Все стоящие на перроне услышав стук колес несущего поезда, в одно мгновение рванули рывком вперед, но это был фальшстарт. Скорый поезд, как стрела пронесся мимо на большой скорости. Так, что стоящие в нетерпении пассажиры не ощутили разочарования.

Наконец к станции стали подавать поезд «Москва – Санкт – Петербург», люди разгруппировались по перрону, стояли готовые первыми ворваться в свои вагоны. Генрих с иронией подметил, что это даже забавляет, но решив не делать из посадки в поезд очередного соц. шоу, продолжил наблюдение.

В конце концов, всегда успеет сесть в поезд. Пока он еще не грустит, не впадает в панику, ведь по перрону снуют пассажиры и их провожатые. Лица, лица, лица…

А это значит, что в данный момент он не одинок.

Ну вот, в поезд сели все, кто хотел уехать. Встав, Генрих поспешил к своему вагону. Проводница пожилая женщина, посмотрев на него с укором сказала: «Да что, ж ты, милок, до последнего тянул время, не дай Бог, не поспел бы. Бегать за поездом запрещается, споткнешься, да под колеса на рельсы ляжешь плашмя. А, я б тогда по всем кварталам без премии осталась бы. По всем макушкам прошлись бы из-за такого, как ты».

Он, поднявшись, молча последовал в вагон.

Проводница проводила его своим цепким взглядом, буркнула: «Ходют здесь всякие, а ты за ними дверь закрывай». Она захлопнула за ним дверь. Встала на площадку в тамбуре, посмотрела в сторону семафора, начала размахивать сигнальным флажком. Поезд трогаясь, стал набирать скорость. Москва удалялась километр за километром. Впереди. Санкт– Петербург.

Генрих, войдя в купе, наскоро устроился на нижней полке. Осмотревшись, он увидел молодую женщину, что была занята снятием макияжа, неловко вертевшуюся перед маленьким зеркальцем, кажется, ее не смущало присутствие мужчин в купе, тем более среди них она таковых не заметила. Генрих в ее понятии «верный муж», так как, даже взглядом не одарил ни разу, а второй, так вообще алкаш. Купе просто было «хим. зоной», так разило перегаром от соседа, что хоть одевай противогаз.

Генрих расположился на полке, отвернувшись, попытался уснуть. Он ворочался с бока на бок, не мог сосредоточиться ни на одной мысли, они словно ждала глубокой ночи, чтобы измучить его неопределенностью. Ему опять стало страшно. Одиночество сдавливало, нагнетало страх, в этом помогала ночь, стук колес по рельсам, отблеск света прожекторов, мешали уйти от действительности. Сон не шел.

Он не мог понять, почему его так возлюбило одиночество, почему все попытки наладить отношения с женщиной, сводилось к столь банальному бегству, словно его кто-то, что-то отваживало от них, без каких– либо объяснений гнало от них прочь. Кажется, что это настоящий рок, проживать жизнь без взаимности. Может этот крест ему дан, чтобы осознать любовь, сказав как нравоучение, что то что он пережил к женщинам, всего-то мужская меланхолия, не более того. Возможно, она, любовь, все, же еще будет в его жизни. На этой мысли Генрих заснул.

Как – то незаметно наступило серое утро. В купе все спали. Генрих ужаснувшись, что мысль о любви была всего-то лекарством, снотворным, действие которого прошло и он опять одинок, просто был повергнут бесповоротностью судьбы. Собравшись с мыслями, решил перебороть внутренний страх одиночества, твердо уверовав, что занятому человеку не до одиночества, так как рабочее время лечит, что по прибытию в Санкт– Петербург, он полностью отдастся работе, загрузит себя чужими проблемами, сопереживая другим, разрешая их росчерком пера. Он найдет то, что должен найти – общение. Одиночество – это роскошь! И на него нельзя тратить время.

Сейчас он просто взял у судьбы тайм аут, чтобы определиться и идти по жизни дальше. Это время для анализа ошибок, но их надо перелопатить в 2–3 дня, чтобы не впасть в депрессию, гоняя себя по кругам ада воспоминаний. Прошлое оставлено во вчера, оно однозначно было, но прошло. Его не вернуть.

За окном показался пригород Санкт – Петербурга, что так обрадовал своей мощью, духовностью, невольно захотелось сесть поближе к окну, впитывая прошлое великого наследия. Мозг рисовал кадры войны.

…Шла война, но люди радовались рождению нового. Наверно, и Ефросинья, его бабушка, в те дни, рожая сына, умилялась, видя перед собой малыша. Новую жизнь! Наперекор страху она, даруя ему жизнь, сделала, прежде всего – счастливой себя.

Сейчас он одинок. Близкие, показалось, устали ждать внуков и правнуков, умерли, один за другим простившись с ним навсегда. Быть может их уход никто и не заметил со стороны, но ему их не хватает. Их любви.

От этих мыслей его отвлек мужик с верхней полки, что хлопал по плечу, что-то бормоча: «Слышь, пацан, давай по пивку?! В горле пересохло после ночи. У меня есть!»

Он начал рыться в своей сумке наверху, достал бутылку, начал тыкать ею ему в плечо. Генрих с брезгливостью посмотрел на него, отрицательно покачал головой.

Мужик негодуя, выкрикнул: «Нуты – фруты! Интеллигенция! Я и один могу выпить, больше достанется!»

Сказал, не понимая, чем не угодил соседу. Хотел, как лучше – поделиться. Осушая из горла пиво, тот все, же решил загладить натянутость в их отношениях, панибратски сказал: «Ну, ты, это, пацан, не обижайся, я не со зла. Не хотел обидеть. Генрих искоса на него посмотрел и понял, что мужик, тоже, как и он одинок, вот и ищет простого общения. Мужика обнадежил интерес к нему, тяжело вздохнув, тот признался: – Не обижайся! Из дома вчера чухнул, от своей, выгнала к черту меня взашей, как таракана. На его глазах появилась предательская слеза. – Сорок пять баба ягодка опять! Набрыд я ей! Нового мужа нашла не пьющего. Сказал и тыльной стороной руки вытер слезу, в сердцах сказав: – Стерва! Хорохорясь, выкрикнул: – Но я на нее не в обиде. Выгнала, так выгнала! Другую цацу себе найду! Еще и моложе и красивее! Вот, как эту! Сказал он, указывая рукой в сторону молодой женщины. Та испуганно закрылась простыней, в его адрес, шипя:

– Ну вот еще, сдался ты мне! Мужик на нее дружелюбно посмотрел, безобидно сказал:

– Еще моложе найду! Глотнув в очередной раз из бутылки пиво, констатировал: – И ты стерва! Махнув рукой, добавил: – Я теперь Вас избегать буду! Он начал бить себя в грудь, выкрикивая: – Я, Иван Васильевич! Не грозный! Но всех баб сжег бы на костре! Всхлипнув, выдавил: – Ишь, моду взяли – мужиков менять, как перчатки! А когда замуж шли, так клялись – любить до гроба! Мужик вытер рукой слезы, и тут, же вновь расплакался: – Стерва! Вот и верь после этого бабам! Он начал горько плакать. Генрих глядя на него внутри содрогнулся.

Женщина выползла из простыни, изумленная вспрыснула:

– Впервые вижу, как рыдают мужики из-за жен. Мужик, нагнувшись с полки, пригрозив кулаком, съязвил:

– Так родная, же она мне! Жена! В законном браке 25 лет жили, душа в душу. И тут, же со злой усмешкой добавил: – Тебе не понять! Вон вижу не окольцованная птичка, еще. Скривившись в злом оскале, выпалил: – А ты, стерва! И замуж тебя никто не возьмет, даже он! Тот показал пальцем на Генриха. Женщина, фыркнув, спряталась под простыню, буквально через секунду высунувшись из – под неё, недружелюбно с сарказмом сказала:

– Если бы не страх летать на самолете, то я бы не была в вашим обществе, господин Пьяница!

Генрих тут, же вышел, чтобы не вступать с пьяным мужиком в разговор.

Женщина, оставшись один на один с мужиком, с ужасом подумала: «Почему ей в последнее время не везет».

Наверно, она не вписалась в ритм жизни Москвы, не научилась в ней жить, так как то, что созидалось, то и рушилось, как карточный домик, у нее на глазах. Прошлое ей, еще молодой женщине, которой всего-то около тридцати лет, внесло боль, разочарование, отобрав и надежду.

Закрывшись простыней с головой, она стала возвращать события, что происходили с ней год назад…

…Людмила Обухова спешно завтракает, спешит на совещание в главную редакцию журнала, опаздывает. На ходу допивает кофе, одевается, выходит. У подъезда садится в машину, она не заводится. Злится. Спешит к метро. Внутри метрополитена – свой ритм, суета.

Людмила смотрит со стороны на встречных прохожих, ей кажется, что попала в иной мир. Она садится в электричку, стоит у входа, прильнув к окну двери, вглядывается с интересом в лица бегущих людей по платформе станций, видны – новые микрорайоны, что мелькают перед глазами, когда электричка вырывается на простор города, они стираются на глазах в тонкую нить, давая на миг глазам отдохнуть.

Она, Обухова Людмила Ивановна – шеф. Редактор журнала. В издательстве вовсю готовится первый номер.

В офисе все в ожидании ее приезда, она никогда раньше не опаздывала, и вдруг…

В зале заседаний собраны редакторы. Они обговаривают содержание первого номера, всем хочется от себя внести, что-то светлое и чистое на страницы нового журнала. На столе масса фотографий с лицами успешных и знаменитых, в них глянец до лоска. Что говорит – их жизнь удалась. И глядя на таких людей будущий читатель, непременно будет мечтать, и стремиться к успеху, ведь перед ними будут примеры в успешном достижение цели.

Гл. редактор, Олег Голиков, 37 лет, обращает внимание на то, что он, уже отобрал материал, только надо согласовать с Людмилой Ивановной. Потом, вспоминает, что он оставил в своем кабинете всю документацию. Выходит из кабинета, идет по коридору, звонит на мобильный Обуховой, говорит, что ее все ждут. Она стала говорить, что едет в метро, так как имидж – бизнес-леди, для нее, прежде всего.

Голиков подчас ее старается подсидеть, показать, что он больше смыслит в издательском деле, нежели она, охотно, при посторонних выказывает свое превосходство, поэтому попасть на его язычок, значит подорвать на ровном месте карьеру. Людмила, обычно в ответ на перепалки, отстаивает свое мнение, настаивает на своем праве отбора материала.

Она ему говорит, что скоро приедет. Звонит в агентство по прокату машин, заказывает Chrysler C-300 с личным водителем.

По коридору офиса издательства бежит сломя голову, Леночка, секретарша, у нее в руках документация. Голиков, видя ее, продолжает говорить по мобильному, что мол, только и ждут ее, госпожу Обухову. Подчиненная испуганно, открыв рот, теряет несколько листков с текстами и фотографиями. Голиков на нее кричит при проходящих мимо сотрудниках, говоря вслух, что он единственный в издательстве, кто придерживается режима работы и ответственен во всем.

Леночка, прижавшись к стенке, кивает, соглашаясь с ним. Голиков уходит. Она, тут, же заходит в зал заседаний и всем рассказывает о тиране Голикове, говоря, что Людмила – прекрасная руководитель. Все присутствующие просят ее ей перезвонить. Она звонит ей по мобильному, спрашивая, где та? Обухова говорит, что уже едет, что она вовсе не забыла о совещании. Все в ожидании и сплетнях о ней и Голикове, он явно за ней ухаживает.

Этим временем Людмила бежит по эскалатору, сталкивается с молодым человеком, он ей напоминает ее бывшего парня – Владимира Ефимова, что был старше ее на два года. После службы в ПДВ, тот работал таксистом в ее городе.

…Она вспоминает, как они познакомились на дискотеке. Позже, он долго ухаживал за ней, студенткой журфака, вспомнила как их рассорила мать, Раиса Ивановна – продавщица супермаркета, сказав, что от Владимира беременна ее подруга, Катя. Катя, его соседка по дому, они дружили с детских лет, и как говорят, между ними были пионерские чувства. Она, Людмила, тогда очень зла была на Владимира, совсем не хотела его видеть. Он уехал в другой город, подруга, Катя, ей потом призналась, что она просто пошутила, завидовала ей и ему, ведь они были красивой парой.

Людмила после окончания уехала в Москву, первое время тосковала по Владимиру, писала ему письма, но те приходили к ней обратно с пометкой «адресат выбыл». Письма ею перечитывались по ночам до слез. Днем, же она работала над собой, старалась расти, работая в издательстве газеты редактором, отличаясь грамотной стратегией мышления, писала отличные статьи. Тогда – то она и познакомилась с Голиковым, он за ней ухаживал, между ними начался служебный роман, хотя при всем при этом у них был отличный, рабочий тандем, тираж газеты стал расти. Вскоре меценаты им предложили организовать свой бизнес, открыть свое издательство. Первый номер журнала готовился к сдаче. Название появилось сразу, же в голове при воспоминании о Владимире, всплыло, как тот ее нежно называл «ЛАДА».

…Людмила поскользнулась на выходе с эскалатора, рассеянно осмотрелась по сторонам. Молодой человек прошел вперед. Нет, это не Владимир. Она спешит, а в голове мелькают яркие страницы журнала, уже видит его в готовом виде. Видит, как его моментально раскупают в киосках. Придя в реальность, Людмила, толкаясь в толпе, словно отталкиваясь от прошлого, идет по метрополитену. В голове обида на Владимира, что ее не искал, а вот она сейчас о нем вдруг вспомнила, он ворвался не прошеным гостем из застенков памяти…

…Она не знала, что Владимир переехал в Москву, устроился водителем. Он хотел забыться, вычеркнуть из жизни первую любовь. Первое время Людмила снилась ему. Во сне ей клялся, говоря, что подруга, Катя, просто, ее предала, наговорив на него, что от него беременна.

Однажды, когда Владимир приехал в родной город, то случайно встретился с Катей в супермаркете. Та работала на кассе, в том, же магазине, что и мать Людмилы. Катя ему сказала, что Людмила пошла в карьерный рост, что за ней ухаживает ее коллега, что она теперь птица высокого полета.

Он, придя домой поссорившись с отцом и матерью, говорит им, что уезжает. Катя взахлеб пересказывает матери Людмилы новости о Владимире, о том, что он совсем изменился и у него на примете есть какая-то Кирочка. Та работает диспетчером в таксопарке, и о Людмиле он думать забыл.

Раиса Ивановна сообщает об этом дочери, та собравшись в кулак, говорит, что у нее есть ценности повыше – карьера…

…Людмила идет к выходу, ей звонят из диспетчерской и говорят, что у выхода ее ждет машина. Она выходит из метрополитена. Подойдя к машине, в водителе узнает Владимира. Они, молча, садятся каждый на свое место. По пути следования никто из них не проронил ни слова. Подъехав к офису издательства, Людмила выходит с гордо поднятой головой. Всем, кто с ней по ходу встречается, она сдержанно улыбается, приветливо кивая головой, но внутри у нее всё кипит.

В зале заседаний все ее встречают с уважением. Заседание проходит в бурной обстановке. Голиков так и не смог переубедить Людмилу в том, что его слова авторитетней, она настояла на своем макете журнала.

После заседания тот укоряет Людмилу, что она не профессионально подошла к данному вопросу, но все, же хочет с ней помириться.

Она понимает, что между ними не может быть ничего общего. Ей не до него. Людмила переживает и думает о встрече с Владимиром.

Тот ссорится с Кирой, хотя у них, уже сложились близкие отношения. Он не может выкинуть из головы встречу с Людмилой.

Последующими вечерами зачастую подъезжает на машине к ее офису, следит за ней.

…Презентация первого номера журнала. Все проходит торжественно. Все в издательстве радуются своему детищу, гости хвалят коллектив.

Но вот, торжество заканчивается.

Людмила счастливая с цветами идет на выход. На улице перед входом стоит машина, рядом с ней стоит Владимир. Он ждет ее.

Она в растерянности, скрывая радость его появления, подходит к нему. Он поздравляет ее с первым успехом. Дарит ей презент. Она открывает коробочку. В ней кольцо. Он делает ей предложение. Она берет кольцо в руки, сияя от счастья.

У Владимира звонит мобильный телефон. Он отвечает. Слышно, как какая-то девушка радуется. Она, Людмила стоит в замешательстве. Владимир сияет от счастья, кричит: «Когда родится?»

Людмила наконец-то догадывается о том, что говорит девушка.

Владимир выключает телефон. Треплет Людмилу за плечи, начинает кружить ту вокруг себя, громко кричит:

– У меня скоро будет сын!!! Людмила пытается выбраться из его объятий. Он останавливается, смотрит непонимающе на Людмилу, выглядит полным дураком, стараясь выйти из затруднительной ситуации, говорит:

– Прости, Ладушка!

Людмила отдает кольцо ему в руку, разворачивается, вновь поворачивается, отдает ему цветы, тихо говорит:

– Поздравляю! Уходит.

Он опускает руку вниз, кольцо выпадает, провожает ее взглядом…

…Людмила, высунувшись из простыни, прикусив губу, зло, посмотрев на попутчика, что наконец-то угомонился, встав, вышла в коридор.

В коридоре в одиночестве стоял Генрих. Он невольно обернулся на лязг двери, кажется, что это ему не понравилось, тут, же повернулся к окну, давая понять, что не хочет, чтобы ему докучали. Не смотря на это, Людмила подошла, и первая завела разговор, возмущаясь такой близкой компанией с алкашом. Генриху ничего не оставалось, как хотя бы кивком головы поддержать ее мнение насчет того мужика, что и ему докучал, как назойливая муха. Она как-то непринужденно сказала:

– А Вы молодец! Выдержать такого и не взорваться?! Я бы сорвалась, ринулась в кулачную битву, если честно, то руки чесались, чтобы врезать ему. С сожалением добавила: – В такие моменты жалею, что я не мужчина!

Генрих посмотрел на нее, с милой улыбкой добавил:

– Вам больше идет быть женщиной! Людмила, немного повеселев, спросила:

– Это что комплимент?! Он ей сказал:

– Ну а почему бы и нет? Вы такая симпатичная девушка! Она, засияв с кокетством, произнесла:

– То ли еще будет?! Это я пока не в рабочей форме, скажем сейчас у меня выходной!

Генрих, проникаясь к ней симпатией, спросил:

– Так много значит для Вас работа? Людмила, набрав полной грудью воздух, выдохнув, сказала:

– Ой и не говорите. Ей только и живу. Он немного удрученно произнес:

– Везет Вам! А я вот пока безработный! Она, на него посмотрев, проникаясь сочувствием, тоже с грустью внесла ноту сочувствия: – В наше время всё бывает, но и это проходит. Так что, ищите, да обретете! Работа Вас сама найдет. Посмотрев в окно, она обратила внимание, что вот-вот покажется вокзал, озабоченно вскрикнула: – Ой, я с Вами заболталась, а ведь пора уже и собираться. Извините! Генрих ей кивнул, та исчезла в купе.

Показался вокзал, на перроне стояли встречающие. Они кому-то кивали, приветливо махали рукой, бежали за пролетевшим стрелой мимо них вагоном.

Поезд остановился. Проводница с милой улыбкой со всеми прощалась. Первой вышла Людмила, не оглянувшись, она направилась к зданию вокзала, смешавшись с толпой, исчезла из видимости. Последним из вагона вышел Генрих. Проводница не удержавшись, с укором сказала:

– Да, что, ж ты, сынок не спешишь никуда! Не ждут что, ли? Он с улыбкой, отмечая ее озадаченность, как простоту, в ответ сказал:

– Да вот, не ждут! Никому я не нужен! Проводница, махнув рукой, сказала:

– Да как, же так? Такого красивого и не ждут?! Она с лукавинкой в голосе, озорно произнесла:

– Эх, была бы я помоложе! Ждала бы!!! Ой, как ждала!

Генрих одарил ее улыбкой, беря ее руку, целуя, просто сказал:

– Спасибо мать! И развернувшись, попал в поток толпы. Женщина, с умилением провожала толпу взглядом, до слез расчувствовавшись, нарисовав в воздухе крест, шепнула:

– С Богом, сынок!

ДВА ГОДА НАЗАД

Ирина, скорее – всего по критериям сегодняшнего времени, женщина среднего возраста, стоит на мосту, не понимая происходящего с ней, смотрит на гладь воды, и ей кажется, что жизнь вот сейчас, здесь заканчивает свой путь. Она пристально всматривается в воду, стараясь понять одно: «За что судьба ее не любит? За что бьет?» По грязной воде плывет белый пароход. Она подходит к перилам моста, пристальнее всматривается вдаль. На палубе шум, снуют счастливые люди, что открыли для себя нечто новое, совсем иную жизнь. Ирина испугано отшатывается от перил, принимая во внимание чью-то радость, как факт, что жизнь не желает заканчиваться. Она пораженная вошедшему новому чувству радости, что вселилось, сейчас в ее душу, улыбается уголками губ, отходит от перил, идет по мосту, оставляя за плечами свое прошлое, что ее подвело к критической черте…

НЕМНОГО РАНЕЕ

…Ирина в читальном зале принимает очередного клиента.

Он, Евгений Алехин, уже раскрученный писатель, молод, красив, кажется, что судьба его балует. Она же – серенькая, не броская женщина, так ей казалось после перипетий судьбы, что ее уничтожала, давая ей непомерные нагрузки, от которых бы воем выть, не до красоты, точно.

Они ровесники, но глядя на него сегодняшнего, она выглядит старше. Алёхин из вежливости старается с ней кокетничать, скорее для приличия. Кажется, он забыл их былые дружеские отношения.

Это было в прошлой жизни – дружба, любовь. Он сегодняшний – совсем другой.

Она стесняется себя сегодняшнюю, делая вид, что занята работой, осторожно перебирая на стеллажах книги, искоса наблюдая за ним. А, ведь когда-то, она его не замечала, была отягощена его излишним вниманием.

Евгений с извинениями отвлекает, спрашивает, что может, ли она ему помочь? Так как ему срочно нужно поработать с литературой. Ирина с пониманием пожимает плечами, признавшись, того, что он ищет, нет в наличии, но она может ему заказать. Он сетует на занятость. И вообще, говорит, что нет времени, у него назначена встреча с издателем, Николаем Арбатовым.

Евгений забронировал столик на сегодня в одном тихом ресторанчике. Столик, уже заказан, ужин намеревается быть царский, тет-а-тет с издателем, обязывает ко многому. Скупость сравни безумию.

Ирина смущена признанием. Евгений смотрит на нее с интересом и решается пригласить на совместный ужин, так как все – равно оплачен. Она нехотя соглашается.

Он уходит. Ирина остается в раздумьях, с интересом всматриваясь в зеркало напротив, не находя в себе ничего интересного. После работы идет в попавшийся по пути магазин одежды. Смотрит вечернее платье, но цены кусаются, собирается уходить, но тут ее останавливает за руку Вика – хозяйка этого магазина.

Некоторое время в неведении и ты теряешь нить с друзьями, не знаешь: кто, где и что…

Вика – ярко одетая дама, видно, что преуспевает в делах бизнеса, спрашивает ее, что и как. Ирина рассказывает, что живет с матерью, та после смерти отца, продала дом, купила квартиру в Люберцах, вот они с ней и кукуют. Тяжело вздохнув сказала, что все, еще не замужем, хотя и пора, вот приглашена молодым писателем, некогда своим вздыхателем из той прошлой жизни, называет того по имени. У Вики сразу, же округляются глаза, она начинает ей говорить все сплетни о нем, рассказывает, что у него был роман с одной из продавщиц, молоденькой девушкой, Ольгой Климановой, указывает кивком головы на нее, та стоит, красит губы, на вид – молодая, красивая, высокая.

Ирина тяжело вздыхает, мысленно сравнивая себя с ней. Вика, не обращая на это внимание, говорит, что тот ее бросил, ее подчиненная, слишком дорогая штучка оказалась, хотела взять с него всё по максимуму, вплоть до женитьбы. Она решается насолить подчиненной, подводит под руку к ней подругу, и просит обслужить по высшему классу, шепчет на ухо Ирине, что гардероб ей от нее в подарок. Та сконфужено, выдергивает свою руку, хочет уйти. Вика с силой держит, когда видит, что Ольга, хочет ее обслужить, высвобождает руку и уходит, ссылаясь на массу дел.

Ольга подбирает Ирине – платье, обувь, аксессуары, остается довольна собой. Для Ирины это испытание, кажется, что уже забыла, когда себя баловала, считала, что это в ее жизни не главное. Она все время и средства тратила на специальную литературу, необходимую для написания диссертации. Столько лет все шло на перекос, потом, она решилась поступить на библиотекарское отделение в Институт Культуры, так было и проще и дешевле. Как ни странно закончила с красным дипломом, решила попробовать продолжить учебу в аспирантуре, именно это и послужило, остаться корпеть в библиотеке.

Ирина посмотрела на Ольгу, та сияет, решила блеснуть вкусом, и в несколько минут на глазах изумленных покупателей и продавцов преобразила серую мышку. Она, Ирина, обретя некое внутреннее равновесие, вышла с покупками из магазина, и ей показалось, что мир стал теплее и добрее.

Вот и долгожданный ужин.

Попав в столь элитный ресторан, Ирина почувствовала себя центром внимания. На нее все заглядывались. «Вечер проходит на уровне!», – сказал незаметно для глаз Арбатова, Евгений.

Издатель, уже немного на подпитии, заинтересовался Ириной, несколько раз пригласив на танец. Евгений со стороны с ленивым интересом смотрит на парочку. Не понимая, что в ней, Ирине, вообще хорошего? Ну, была, да, когда-то!..

Ему по мобильному телефону звонит Ольга Климанова, с очередными передергиваниями и требованиями. Он отключает телефон, смотрит на спокойную Ирину, у которой наверняка не было ни флирта, ни романа в последнее время, слишком уж, у нее тоскливые глаза, нет ни блеска, ни желания жить на всю катушку, полное отсутствие куража. По возвращение за столик, Николай Арбатов, ему на ухо признается, что Ирина ему интересна, если он не против, то хотел бы с ней встретиться тет – а – тет.

Евгений с пониманием принимает его желание, тем более от него, как от издателя зависим. Он, как болванчик вскакивает с места, бьет себя ладонью по лбу, просит разрешения уйти – срочные дела, говоря озадаченно и озабоченно, что ему только, что звонили по телефону. Уходит. Николай Арбатов после ужина предлагает покататься по городу, проезжая мимо своего дома, вспоминает, что якобы не кормил кота. Они останавливаются, идут к нему на квартиру. Он угощает Ирину кофе с коньяком, начинает к ней приставать. Она нервничает, не знает, что делать, набирает номер Евгения, тот сбрасывает вызов.

Ирина просто в растерянности, она боится поломать карьеру, идущему в рост писателю, и расценивает, как предательство с его стороны, если тот пытается издаваться за счет ее чести. Она в отчаянии смотрит, то на Арбатова, то на дверь. Наконец ей на мобильный телефон звонит Евгений, спрашивает о том, как обстоят дела, сознавая, что он поставил ее в неловкое положение. Она умоляет ее забрать отсюда.

Тот, как раз в объятиях Ольги Климановой, что лежит рядом с ним на кровати и щебечет, сколько ей в жизни надо, а самое главное, ей не хватает, именно его.

Алехин вырывается из ее объятий, едет на квартиру к Арбатову, дверь не заперта, он входит, видит, как тот ползает возле ног Ирины и обещает ей за ночь любви миллионы, сознавая, что перед ним та, о которой он только мог мечтать.

Евгений влетает, ссорится с Арбатовым, забирает Ирину, они уезжают. Та не может прийти в себя от пережитого, ей стыдно. Он предлагает отвезти ее домой. Но Ирина боится, что мать сразу поймет не ладное, ей надо немного прийти в себя. Они катаются по городу, затем, едут по адресу Ирины. У подъезда прощаются. Евгений уезжает, в машине мысленно прокручивая случившееся. Она приходит домой, не включая света, идет к себе в комнату, сжавшись в клубочек, лежит на кровати. Заходит мать, спрашивает, что и как…

Ирина не поворачиваясь, говорит, что все хорошо и что подаренное Викой платье мужчинам понравилось. Та идет на выход, бормочет, что Вика была хорошая школьная подруга, что наконец-то, ее дочь вышла в свет, не киснет дома. Она мечтает о внуках.

На следующий день, Арбатов закатывает истерику в своем кабинете. Истерично крича, что его, Евгения знакомая – настоящая дикая гусыня, и что надо предупреждать кто есть кто?! Он всегда думал, что у Алехина, только девицы легкого поведения, стоя в пунцовых пятнах, тушуясь в неопределенности, Арбатов как-то неловко признается, что был на подпитии, мол, алкоголь стукнул в голову, да и бес стукнул в ребро. Он, смягчая тембр голоса, уже по– приятельски просит Евгения, как-то замять это недоразумение, а также в знак уважения к Ирине отнести ей от него букет цветов.

Алехин едет к ней в библиотеку, отдает цветы от Арбатова и приносит извинения с его стороны, она бросает цветы в мусорное ведро. Евгений смеется, оценивая, что она не такая, уж серенькая, с прежним характером. Он вечером ждет ее у входа в библиотеку с цветами, она их принимает, они гуляют. Между ними завязывается некогда так и не состоявшийся роман.

Периодически звонит Вика, радуется за подругу.

Проходит время…

Ольга Климанова в магазине ходит сама не своя, ее тошнит, она истерично разговаривает с кем-то по телефону, все в магазине обращают на это внимание, кто-то сопереживает, кто-то завидует, а кто-то злорадствует. Как-то проходя мимо, Вика слышит фразу: «Если ты, Жека, откажешься от отцовства, я вскрою себе вены».

Услышав это, Вика не решается рассказать подруге.

Евгений, же делает вид, что у них все хорошо с Ириной, старается решить проблему, заставить Ольгу сделать аборт. Та, кажется, соглашается, ждет его с деньгами у себя, он приезжает, открывает своим ключом квартиру Ольги. В ней тихо, никого нет. Он оставляет на столе деньги, идет на выход, проходит мимо ванной, дверь приоткрывается, заглянув внутрь, видит, что Ольга сидит в окровавленной ванне. Понимает, что, та вскрыла вены. Вызывает скорую. Ее спасают, на беременность это не отразилось, плод сохранен. Стоя в ожидании в коридоре он дает себе слово, что если Ольга будет жива, то женится на ней.

В магазине сплетни, все жалеют Ольгу, корят и ругают, ту, что им стала помехой на пути. Вика звонит и рассказывает Ирине обо всем, сетуя на жизнь, как на нагайку, что бьет после очередного пряника, что в любовном треугольнике невозможно быть счастливой, кому-то надо уйти.

Ирина рыдает, мать ее расспрашивает о причине слез. Узнав о случившемся и ребенке, советует не быть третьей лишней.

Ирина тайком идет в клинику, где в реанимации лежит разлучница. Надев белый халат, в маске заходит в палату. Рядом с кроватью Ольги сидит Евгений, он плачет, не обращая внимания на вошедшего врача.

Ирина смотрит и решает, что между ними в эту минуту все закончилось, навсегда. Поняв опять, же одно – то, что было рядом с нею, то абсолютно не было ее, да и любовью это назвать нельзя. Скорее – всего! «Жилетка!» На этом она успокаивается.

Газеты и журналы пестрят о яровой любви Евгения и Ольги. Черный пиар сделал Евгения героем дня. Он становится известным, популярным. Пресс-конференции и бриффинги. Он обещает написать книгу: историю их любви.

После больницы Ольга становится женой Евгения. Ирина узнает о свадьбе от Вики.

Она, стоя у окна ресторана, где проходит торжество, наблюдает, как за стеклом целуются молодые и им все кричат: «Горько». Она в слезах бежит по тротуару, не понимая куда – зачем…

Остановка на мосту. Страх. Желание уйти из жизни. Пересиливает себя. В муках, терзаниях, она идет по мосту. Ирина понимает, что всё кончено, недолго думая, набирает мобильный Евгения, пишет смс: «Поздравляю! Это точка над «I». Только, что она потеряла друга».

А, в это время, Евгений сидит за праздничным столом в объятиях Ольги, получает сообщение по мобильному смс. Он вырывается из крепких объятий, читает, сереет на глазах. Смотрит в зал, выглядывая ее, Ирину, но ее нет…

…А потом ночь без сна. Мысли, мысли, мысли…

МЕСЯЦЕМ РАНЬШЕ….

Кухня в квартире Ирины.

Она выбегает из двери кухни, открывает дверь в ванную комнату, молниеносно вбегает, исчезает там за закрытой дверью.

Слышен рвотный позыв.

Со стороны кухни злой окрик матери:

– Да, что там с тобой, опять, что-то не свежее съела? Сколько раз говорила: – Не бегай по кафешкам, не ешь – незнамо что?! В наше время по любому поводу люди травятся в Общепите.

Вновь слышен со стороны коридора рвотный позыв Ирины.

Мать сидит, ужинает, в руках вилка и нож, перед ней стоит на столе тарелка с картофельным пюре и отбивной, она раздраженно бросает вилку и нож на стол, гримасничает с отвращением, резко говорит: – Ну, где ты там? Что случилось? Привстав, специально громко, чтобы слышала дочь, выкрикивает: – Завтра, же к врачу!

Входит Ирина, держа руку у рта, вытирая следы рвоты. Она подавлена, тихо говорит:

– Не пойду!

Выведенная из себя мать, вскакивает с места, размахивает взволнованно руками, делая шаг к ней, переходя на фальцет, орет:

– Еще как пойдешь! Не дай бог, гепатит?!

Ирина огрызается:

– Какой гепатит?! Мама! И так все ясно!

Ошарашенная мать, растеряно смотрит на дочь, предполагает:

– Ты, что хочешь мне сейчас сказать, что ты беременна?

Ирина пожимает плечами.

Мать опешив, роняя руки по бокам, голосит:

– Да за что, же нам еще и это? В подоле принести! Она идет, садится за стол, хватается руками за голову: – Значит, не показалось…

Мать качает головой из стороны в сторону, резко вскидывает взгляд на дочь, спрашивает:

– Ну, а кобель, твой писака, как посмотрит на все это? Хоть знает?

Ирина стоит, прислонившись к дверному проему, отрицательно качает головой. Та смотрит, не понимая, на дочь, качает головой с укором, вслух произносит: «ДОЧКИ – МАТЕРИ!»

С вызовом смотрит, обеспокоено спрашивает:

– Что делать будешь? Сама, же не потянешь. Дети в наше время – дорогое удовольствие!

Ирина, закусывая губу, пожимает плечами, тупя взгляд, тихо всхлипывает, бубнит:

– Мне никто не нужен! Сама справлюсь.

Мать смотрит с жалостью на дочь, стучит по столу, срывается, кричит:

– Не допущу безотцовщины! Но, тут, же придя в себя, уже спокойно говорит: – Завтра к врачу!

Ирина разворачивается, выходит.

Та наклоняется над столом, кладет голову на руки, горько плачет.

Клиника.

Мать Ирины сидит в кресле перед кабинетом, рядом с ней сидит обеспокоенная женщина среднего возраста, с тревогой смотрит на дверь. Ирина, потупив взгляд, стоит у двери в кабинет.

Открывается дверь, из нее выходит женщина с большим животом, ее под локоть держит пожилая акушерка. Навстречу им срывается женщина, что сидела рядом с матерью Ирины.

Мать с любопытством смотрит на них. Те по-тихоньку идут вдоль по коридору. Акушерка смотрит на Ирину, жестом руки приглашает войти. Ирина входит, за ней акушерка.

С места срывается мать. Уже в дверях ее останавливает рукой акушерка, закрывает перед ней дверь. Та расстроенная садится, смотрит с напряжением на дверь.

В кабинете тесно и неуютно.

У окна стоит стол, за ним сидит молодая женщина, врач, что-то пишет в карточке, подняв глаза, смотрит на вошедшую Ирину, скороговоркой вскользь бросает: «Добрый день!»

Тут же, просит раздеться и пройти к креслу.

Ирина, молча, раздевается за ширмой, на нервах у нее трясутся руки, боится услышать озвученную новость. Какой она будет знает только Господь и вот эта милая женщина, что, словно не обращая на нее внимания, пишет быстрым почерком что-то в карточке, лишь изредка, искоса бросая любопытный взгляд на вошедшую, практически ее ровесницу.

Не испытывая стыда от поедающего взгляда акушерки, Ирина идет к креслу. Та уже стоит рядом подсказывает жестом, как лечь. Она ложится, свесив ноги с опоры для ног.

Врач дописывает, бросает карточку в сторону, встает, идет мыть руки, одевает на руки резиновые перчатки, подходит к креслу, смотрит на пациентку.

Осторожно дотронувшись ладонью до коленей, тихо просит:

– Пожалуйста, расслабьтесь.

Вот, как раз в этот момент, Ирине стало стыдно.

Сделав ручное обследование, врач констатировала:

– Поздравляю, мамочка, Вы на шестой – седьмой неделе. Глядя в глаза Ирине, холодно спросила: – Будете рожать?

Ирина молча кивнула. Кажется, что ее коснулось тем приятным холодком – счастье. Она действительно хотела родить.

Под пристальными взглядами женщин, Ирина, сжавшись, закусывает губы. А в это время, у двери стоит мать, с напряжением вслушивается, что происходит за дверью. До слуха доносятся приближающиеся шаги.

Та, отпрянув от двери, стоит в нетерпение. Дверь открывается, из нее спокойно выходит Ирина. Мать пытливо смотрит на дочь. В дверях появляется акушерка, что хочет закрыть за нею, та искоса глядя на мать и дочь с силой закрывает дверь. Ирина вздрагивает, уже подойдя к матери, шепотом, буркнула:

– Пошли домой! Буду рожать!

…Придя домой, они, молча вдвоем идут на кухню.

Мать все, же хочет высказаться, внутренне накручивает себя, бросая строгие взгляды на Ирину.

Стоя спиной к окну, мать моет посуду, повышенным тоном, с угрозой, говорит:

– Ни каких рожать! Даже не думай! Потом благодарить будешь.

Ирина, стоя на своем, однозначно заявляет:

– Рожу!..

…Хотела родить! И вот все мечты рушатся. Свадьба…

В ее голове свербит одно, что ребенка от не любимого человека она иметь не будет. Это был ее приговор нелюбви…

Клиника.

В палате лежат двое. Ирина и молоденькая девушка.

На ее тумбочке лежат принесённые санитаркой продукты. Из-под подушки торчит фото Евгения. Она смотрит в потолок, переосмысливая, что, же надела… Девушка смотрит на соседку, кивая в сторону фото, говорит с беспокойством:

– Не захотел?

Ирина поворачивает голову, немного развернувшись, заталкивает рукой фото под подушку, с сарказмом говорит:

– Нет! Он для меня умер!

Зло в адрес девушки:

– Мне просто стало страшно!

Она откидывает голову, отворачивается в сторону. Девушка приподнимается на локтях, не веря ушам. С жалостью смотрит на Ирину, беззлобно говорит:

– Ну и зря! Ребенок не при чем!

Она, же вынимает фото, рвет на клочки, бросает на пол.

Прячется с головой под простыню, рыдает.

ПРИГОВОР – НЕЛЮБВИ ЕЮ ПРИВЕДЕН В ИСПОЛНЕНИЕ.

ТРИ МЕСЯЦА НАЗАД…

Генрих вошел в здание вокзала, оглянувшись по сторонам, он не заметил своего сокурсника, Бориса, что впрочем, и подверг переезду в Санкт-Петербург, наобещав «золотые горы», что все в Питере у него поставлено на ногу, проблем с трудоустройством у него не будет. Однако что-то он не спешил встречать с распростертыми объятиями друга. Генриху ничего не оставалось, как пройти в зал ожидания. Он сел на свободное место, подальше от любопытных глаз, чтобы осмотреться и что-то определить для себя, как и что, на лицо одно, что у него в этом городе никого нет, кроме Бориса. Надо ждать.

Он ощутил толчок в бок.

– Хочешь выпить? Как-то одному не с руки, а выпить неймется, – сказал мужик, очень похожий на чебурашку, весь всклокоченный, глаза счастливые… Мужик, вдруг признался: – Я сегодня дедом стал. Богатырь у меня родился! Во! Он свободной рукой показал объем в пространстве его внука, что говорит о большом росте и весе. На предложение выпить Генрих отказался, говоря, что дорога измотала, присел здесь отдышаться. Тот с пониманием без обиды отвернулся. Генрих открыл дорожную сумку, достал из нее ноутбук, включил сеть, стал рыться в интернете. Мужик вновь решил пообщаться, стараясь не быть назойливым с мольбой в голосе произнес:

– Слышь, Господин хороший! А может, все-таки составишь компанию, обмоем копытца, а? Он вытер тыльной стороной ладони набежавшую скупую слезу. Вслух признался: – Вот только, что сказали по мобилке, ни сном, ни духом. Картина маслом по– репински – «Не ждали»! Три часа дома не был и радость – дочка внука родила!

Господин хороший, явно был не в лучшем настроении, буркнул:

– Поздравляю! Мужик, с облегчением посмотрев на Генриха, сказал:

– Так, ты, мне, мил человек!.. Только скажи, ежели я тебе мешаю?! То я это… – На другое место уйду, места есть. Он показал рукой в сторону. – Компанию с кем выпить, я всегда найду! Было бы, что выпить, а охочих «пруд пруди», наберется. Вон сколько сидят с тоской в глазах. Не чай утро! А утро русскому мужику – одно мучение! Сушняк мучает.

Генрих, чтобы не показаться снобом, сказал:

– Прости, мужик! Утром я не пью, только после 6 вечера. У мужика даже отвисла нижняя губа, он почесал затылок, выйдя из стадия удивления, войдя в стадию восхищения, просто сказал:

– Завидую! Правильный ты мужик!

Похлопав по плечу Генриха, выпив несколько глотков водки из бутылки, встав, пошел в направлении выхода. Генрих проводил его взглядом. В толпе он успел рассмотреть силуэт Людмилы. Мысленно удивился, что та до сих пор еще здесь. Ему казалось, что при ее энергичности, она, уже должна бы была быть где-нибудь, далеко-далеко.

Часть пятая. Вера, надежда

…Людмила в нервном возбуждение сновала по Вокзалу. Остановившись у справочной, она, зло, бросив сумки, с кем-то ругалась по мобильному, кричала на весь вокзал, что ей до сих пор не подали машину, хотя обещали из диспетчерской таксопарка – подать, буквально через пять минут. Эти пять минут, для нее показались вечностью.

Она, как знала, что здесь, в Питере, ей прийдется столкнуться с неизвестностью и непредсказуемостью. Но, однако, ей пришлось ехать сюда, здесь появилась необходимость открыть офис дочернего издательства журнала «ЛАДА». С нуля только ей под силу начинать, она к этому привыкла…

НЕСКОЛЬКО ЛЕТ НАЗАД…

Провинциальный город. Она, Людмила учится в Университете на журфаке. Они живут с матерью в двух комнатной хрущевке, очень скромно. Их быт налажен до стереотипа «жизнь в тупике», где одни проблемы, которые мать не может разрешать вовремя, отчего ком проблем разрастается с каждым днем, довлея над ними.

После окончания учебы, Людмила едет к тетке Зине в деревню на отдых. Она миловидная, симпатичная девушка, в ней, как говорят, есть стержень в характере, что ее отличает, выделяет из толпы. В деревне ее все воспринимают зазнайкой, считая во многом заносчивой, высокомерной, так как она не хочет подлаживаться под стиль жизни тетки и ее, двоюродной сестры, Насти, что работает в сельпо.

Хотя, Людмила не выказывает каких-либо отличительных качеств, чтобы унизить или чураться родственников, но за спиной, ее воспринимают именно такой, говоря, что мать Людмилы, сестра т. Зины, Раечка, дочь в городе разбаловала. Все укоряют ей в глаза, что на ее наряды, та только и работает, мол, вымоталась на двух работах. Говоря, что их, Раиса Ивановна, пашет, как лошадь. После основной работы в магазине, меняясь, каждые три дня, бежит в больницу, где та работает еще и ночной сиделкой. Мужа у нее нет, да и личную жизнь, не может устроить, как надо. Только и живет случайными встречами, знакомствами. Так, как боится, что их домашний тендем раскачает мужчина, и она ущемит в этом свою дочь Люду.

Вот из-за этого и идет весь «сыр-бор» на селе, все родственники, словно взъелись, злятся на ее, Раечкину дочь, видя в ней, «вертихвостке» корень зла. Поэтому – то все и поучают, как Людмилу, так при телефонных разговорах и саму Раису. Она, Людмила хочет выучиться и быть противоположностью стереотипа женщин, что перед ее глазами. В деревне в неё влюбляется парень, Федор Иконников, тракторист, но она его ухаживания сдерживает в начале начал, при этом обращая его внимание на Настю, тот говорит, что та ему не нужна. Она, же ему говорит, что он ей, Людмиле, тоже не нужен, что у нее есть парень.

Родственники в своих назиданиях и наставлениях становятся опасны, так как за глазами ее оговаривают, Людмила чувствует их противостояние, уезжает домой. Федор от отчаяния проводит ночь на сеновале с Настей. Утром их находит в тесных объятиях, тетя Зина, заставляет того, сделать выбор – свадьба или статья, так как Настя несовершеннолетняя. Федор готов жениться, и делает это, скорее из мести к «городской».

Людмила по приезду домой, открыв дверь своим ключом, войдя в квартиру, видит мать в объятиях мужчины, Анатолия Никоненко, директора Универсама. Она понимает, что мешает матери наладить личную жизнь, с укором смотрит в сторону Анатолия, так как тот бросил жену с двумя детьми.

Людмила, не задумываясь о том, что ее ждет в неизвестности, собирает вещи, говорит матери, что уезжает в Москву. Мать ошарашена, не знает, что сказать, встает перед ней перед дверьми, говоря, что не отпустит.

Людмила ее отстраняет в сторону, зло говорит, что та не имеет права ей диктовать, что делать, так как сама не разобралась в своей личной жизни. Она говорит, также матери в укор, что – пустая трата времени бороться против ее жизненных убеждений, устоев в их доме, что, в конце – концов, устала, и не только, она одна, как видно, раз в квартире появился мужчина. Выяснять, же, кто прав, кто виноват бесполезно, что они в доме были, сравни двум одиночествам, обе жили в своем замкнутом мире. Оставаться им вместе, более чем глупо – одна и другая хочет жить своей жизнью.

Людмила, не проронив не слезинки, покидает дом. Она понимает, что в провинциальном городе ей не добиться желаемого успеха и что, она, просто, обязана начать самостоятельную жизнь.

…Людмила приезжает в Москву. Тут, же сталкивается с первой проблемой – поиск жилья. На вокзале она срывает объявление о сдаче жилья в аренду. Звонит, договаривается, устраивается, входит в свое новое жилье полноправной хозяйкой.

Ею овладевает страх перед большим городом, но жаловаться некому, да и не хочет, она не звонит матери, ставя цель – устроиться на работу, почувствовать почву под ногами.

Город вносит свои законы, условия жизни, свою скорость, ритм. Людмила к нему с трудом привыкает, бегая в поиске работы по редакциям. Она устраивается в редакцию газеты, стоящую на одном из первых мест в Мегаполисе. С первого, же дня она занимается своей внешностью, четко осознавая, что карьера начинается с лица! Поэтому наблюдая за окружающими, сопоставляя себя с моделями из модных журналов, найдя свой стиль, Людмила приобретает имидж и авторитет среди коллег. С ней считаются, многие даже завидуют. Они не понимают, почему в них нет того шарма и обаяния, как у неё, провинциалки, хотя по началу, все ее считали «серой мышкой», многие даже откровенно подсмеивались над ней, давая советы, как одеваться, как ходить, как вести себя с мужчинами. Одна из них, заведующая отдела – Инга Ветрова. Она считается законодательницей моды в редакции, успешной дамой, которая хвастается своими достижениями у мужчин, в особенности у шефа, Олега Голикова – красавца и завидного жениха. Инга при случае колет в глаза Людмиле, что мужчины, как правило, любят не простушек, а таких, как она.

При одной из встреч, та с издевкой говорит ей, что не мешало бы той заняться диетой, что у нее уж слишком большие формы, а такие типажи уже в прошлом.

Людмилу раздражает ее лишний вес, она начинает бегать по утрам, делать зарядку, даже в обеденный перерыв.

Однажды, за этим занятием, ее застает шеф – редактор Олег Голиков. Людмила и он, одинаково сконфужены сложившейся ситуацией. Чтобы выйти из затруднительного положения, они разговаривают, как бы ни о чем. У них появляются одинаковые взгляды, мысли на жизнь, видения будущего. Она его интригует, он находит в ней нечто любопытное. Ненавязчиво начинает ей оказывать знаки внимания. Людмилу это ставит в неловкое положение, так как со стороны все замечают, многие приветствуют налаживание контактов шефа и Людмилы, другие мешают, такие, как Инга, оговаривая ту при личных близких отношениях между ней и шефом.

Однако шеф становится холоден к Инге, думает о том, что по духу ему ближе Людмила, но та недоступна. Он отмечает ее профессиональные навыки. В минуты заигрывания с ней, предлагает «карт – бланш», сделать ее замом Инги, та вспылив, говорит, что лучше, уж сразу поставить на место той, раз, уж она фаворитка.

Он ей говорит, что подумает над этим. В коллективе откровенно натянутые отношения между Ингой и Людмилой, идет война, которую провозгласила Инга. Людмила в свою очередь по-прежнему успешно работает, предлагая новшества по ведении стратегии освещения материалов. Это приветствует Голиков и соучредители. На одном из заседаний, он говорит во всеуслышание, что назначает своим замом, Людмилу. Инга принимает это заявление в штыки, пребывает в истерике, так как, именно она метила давно на эту должность. От злости и зависти она ищет себе вздыхателя среди соучредителей. Один из них, друг Голикова – Игорь Наймушин. Попав на крючок ее молодости, красоты, экзальтированности, он начинает за ней ухаживать, но скоро она ему надоедает, как «прочитанная книга», найдя ей очередную замену. Инга вновь старается завоевать симпатию Олега Голикова, но тот по уши, влюблен в Людмилу.

Та делает успешную карьеру, найдя доверие со стороны инвесторов. Инга ищет «грязное белье», чтобы опорочить Людмилу в глазах, прежде всего, Наймушина и Голикова. Но победителей не судят. Людмила, кажется, держит жар-птицу «удачу» в своих крепких руках.

Инга, просто, не понимает, почему у этой провинциалки, такой взлет, ведь, она столько усилий приложила, чтобы быть, именно такой и все насмарку. Над ней со стороны смеются. Ее угрозы и подстрекательства, стали похожи на шизофрению «старой девы».

А Людмиле успех стоил многих усилий – уход из дома, размолвка с матерью, выживание в большом городе, в непривычной обстановке, адаптация и цель – быть лучше, чем другие и совершеннее во многих профессиональных и жизненных условиях. В коллективе ее стали уважать за стремление добиться успеха, ценя в ней трудоспособность, так как для многих, и они это в себе открыли, как факт – это непосильная ноша. Своим бессилием во многом, они заставили Людмилу проявить – упорство, заставляя верить, только в себя, в свои силы. Она не могла сдаться, и вернуться домой, чтобы ее потом опять отчитывали, как девочку – назидая, наставляя.

Чужие мнения, уже были ей неинтересны, если они не несли новшеств, перспектив. Она стала – целеустремленной, уверенной. Лишь по ночам, Людмила становилась беззащитной и слабой. Но этого она не могла показать другому, даже близкому человеку, для других, являясь авторитетом. Ей не давали прохода мужчины, пытливый глаз Голикова, также не давал ей прохода, но она будто не замечала. Ее сила была в ее единении с собой. И ее лицо – это успех. И он привлекателен для многих.

Однажды, за полчаса перед очередной конференцией, ей звонит мать и говорит, что Настя родила сына, Федор передает привет.

У нее защемило сердце, она вспомнила себя провинциальной девушкой, по щеке скатилась скупая слеза. В это время вошёл Голиков, увидев ее расстроенной, хотел обнять, но она, стерев рукой слезу, молча, улыбнувшись уголками губ, прошла мимо. Работа, прежде – всего. Осознавая, что счастье свое, она обязательно, еще найдет. В любом городе.

3 МЕСЯЦА НАЗАД…

Людмилу отвлек от воспоминаний звонок. Достав мобильный телефон, она услышала:

– Машина Вас ждет на выходе из вокзала. Она опрометью побежала к выходу, словно по лабиринту пробираясь через снующую толпу. Санкт– Петербург! Уже реальность!

…Генрих в ожидание звонка стоит у входа в здание вокзала, нервно прикурив, осмотревшись по сторонам, достает мобильный телефон, набирает, возбужденно говорит:

– Слушай, Борис! Я, уже здесь взмок в ожидании тебя. Когда подъедешь?

Борис, тоже возбуждённо отвечает:

– Слышь, Старик, давай сам подъезжай в редакцию. Не могу вырваться, я сейчас на совещание, полный затор. Выключив телефон, Генрих, спешно направляется к стоянке такси.

Взяв такси, сев на заднее сидение, он, немного успокоившись, стал смотреть в окно, находя, что Санкт– Петербург – «окно в Европу», Северная Столица России.

От беглого просмотра городского пейзажа перехватывало дыхание. Потрясало впечатление, что всё на Руси созидалось исходя из духовности, традиции, любви, как к простоте, так и к роскоши. Русскому человеку, всегда желалось, жить краше, как в сказке…

…Проспекты и улицы этого города ведут летопись времен с 18 века, именно тогда Петербург был наделен теми чертами европейского стиля жизни и быта. И каждый пылкий взгляд приезжего непременно отметит и заострит внимание на те, исторические места, связанные с событиями и выдающимися личностями, что вписаны в историю большими буквами.

Улицы, как и проспекты, оживают, вносят запах северной, морской столицы Русской земли, ступив на ее земли, ощущается могущественность замысла Петра, что сумел основать не цитадель или, же форт, а Столицу, Центр Российской Империи. Именно на этих улицах происходит знакомство с городом на Неве, на них открываются любопытному взгляду чудесные виды на каналы и мосты.

Кажется, что Петр продумал обо всем, задумывая назначение и значимость города. Отличительная особенность этого города, как рачительность мысли – это четкая застройка, нарезка улиц на ландшафте, ощущается рука творца, идея создателя, что говорит о грамотном подходе к осуществлению проекта – ПЕТЕРБУРГ, все шло по намеченному плану, и утвердил его, пусть на бумаге, он, Петр Первый.

…Душа Генриха ликовала, он глядя сквозь окно на то великолепие, мысленно согласился с тем, что говорят о городе: «Он прекрасен!»

Город впечатляет!

…Глаз то отдыхает, то возбуждается, открывая впечатляющие архитектурные постройки. В них та – грациозность, то величие, великолепие дворцов, соборов, и опять, же та мощь и трогательность мостов, мостиков через реки и каналы. На лицо масштабность улиц, их помпезность. Вперемешку – величие, размах площадей, что несут в себе гармонию, совершенство наследий эпох со своим стилем, характерным почерком известного архитектора, что был влюблен в свое детище – Петербург. Всё говорит о том, что это сплошное очарование, подобно экскурсу в страну чудес, сказок. Таким для себя Генрих открыл город – Великим и простым, доступным и недотрогой…

Он оглядывается назад, взгляд помнит Москву, перед ним – Великая Панорама МОСКВЫ – ВЕЛИКАЯ, МОГУЧАЯ, РОДНАЯ!

Перед глазами мелькают отложенные в памяти, дорогие сердцу места – набережная, Киевский вокзал и ТЦ «Европейский», белый Дом, гостиница «Украина» и «Москва – Сити»…

Такое впечатление, что Москва не хочет отпускать Генриха навсегда из своих объятий.

Однако! Жизнь продолжается, и она хочет попробовать наладиться именно здесь в Санкт-Петербурге, возможно, чтобы вырвать его из лап одиночества.

…Время лечит…

Генрих, попав в стены редакции, не мог надышаться знакомым запахом, так близко по духу – разговоры, перепалки за закрытыми дверьми. Он в ожидание Бориса прохаживался перед дверьми одного из кабинетов, с табличкой «Главный редактор». По коридору блуждали, с любопытством смотрящие на него, две молодые женщины. Наконец, они, осмелев, подошли к нему и предложили пройти вниз в бар, где он смог бы подождать главного, поскольку совещание продлиться до обеда, а они как раз идут в том направлении и могут его проводить. Генрих с улыбкой принял предложение, и они вместе направились в бар.

В полумраке бара, он нашел себе место ожидания, с учтивостью кивнув милым женщинам, дал понять, что все в порядке.

Те тоже кивнули, заказав кофе, уже щебетали сидя за стойкой бара. Генрих, расположившись за столиком, не преминул достать ноутбук, войдя в сеть, с увлечением начал поиск в ИНТЕРНЕТЕ. На мониторе появилась его личная страница на сайте «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ». С тяжестью в душе он отметил отсутствие писем, мысленно подумал: «Никому до меня нет дел». Мельком обратил внимание на фото слева, что находилась в закладках. На нем была Ирина. Она, молча с него, смотрела, и ему показалось, в чем-то его, Генриха, укоряла. Он с горечью вслух обронил:

– Почему так происходит? Кого начинаешь любить, то тех в одночасье теряешь.

Его кто-то окликнул. Вздрогнув, изумился, ему на стол поставили горячий кофе. Бармен с галантностью сказал, что это, те две милые дамы для него заказали. Те со стороны кидали на него пылкие взгляды, одна из них, приветливо кивнула, он ответил им взаимностью, одарив улыбкой.

Бармен поспешил на свое место. Генрих начал отпивать маленькими глотками горячий кофе, смешивая его с мыслями о ней, об Ирине. Где она сейчас?..

…Уютная комната. Возле окна угловой разложенный диван. Рядом стол с компьютером и винтовое кресло. Напротив – кронштейн с одеждой, под ним выстроенная в ряд не многочисленная обувь. На полу лежит ковер, на нем – махровый халат.

Ирина, лежа на диване, с ленцой просыпается, щурится от солнца. Откидывает одеяло, встает, идет к компьютеру, включив его, явно заинтересованная, стоит перед ним в ожидание.

Торопливо выходит на сайт «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ». Открывает почту. Одно письмо от Вики, а от Генриха по-прежнему писем нет.

Она с тревогой и волнением открывает письмо, вслух читает: «ДЕРЖИСЬ, ПОДРУГА! Все в жизни переменчиво и на твоей улице будет праздник. Главное береги здоровье!»

Ирина испуганно смотрит на компьютер, потом на дверь в комнату, встает с кресла, идет к дивану, бросается на него плашмя, горько рыдает, промелькнувшая мысль расшатывает ей нервы, страшно подумать, что у нее никогда не будет своих детей: лечись-не лечись, все насмарку. Она, обхватив руками голову, начала стонать: «Зачем? Зачем я тогда сделала аборт? Никому я в этой жизни не нужна, все меня бросают…»

Послышались шаги за дверью. Мать резко открывает дверь, заглядывает, видит рыдающую дочь, ничего не понимая, идет к ней, на ходу встревожено спрашивает:

– Ну, что опять? Не надо себя и меня изводить… Останавливается у дивана, подняв махровый халат, бросив его на диван, уже испуганно с болью в голосе спрашивает: – Что случилось? Что-то болит?

Наклоняется над ней, трогает лоб дочери.

Ирина, всхлипывая, рыдает:

– Я никому не нужна!

Мать с тревогой смотрит на компьютер, видит открытое письмо на мониторе, вопросительно спрашивает:

– Ну и чего она тебе пишет?!

Дочь, уткнувшись в одеяло, сквозь слезы, не поворачиваясь, говорит:

– Пишет, что и на моей улице будет праздник. Главное здоровье!

Та невольно вздыхает, выведенная из себя с укором переходит на крик:

– Вот и не подрывай его, свое здоровье, радуйся жизни! Указывает рукой на окно, продолжает: – Солнце на дворе! Новая жизнь бьет ключом, а ты здесь мокроту мне развела с утра пораньше. Не о себе, так обо мне подумай! Ни дня, ни ночи! Зло бросив: – В гроб сведешь меня. Посмотрев на дочь с набежавшей слезой, с горечью добавила: – И побегу! Чтоб с тобой не сойти с ума. У тебя депрессия, а у меня предынфарктное состояние, всю плешь мне проела. Вот она где у меня твоя депрессия! Она показывает рукой на затылок.

Ирина посмотрела на мать безразличным взглядом, буркнув:

– Жить не хочу! Мать, сорвавшись с места, присев с ней рядом, начала обнимать ее бесчувственное тело, всхлипывая монотонно повторять:

– Глупенькаяя! Живи! Живи и радуйся! Вытерев набежавшую слезу, с уверенностью выпалила: – И детишки будут у тебя и непременно от любимого человека!..Она встает, идет к компьютеру, смотрит на закладку слева, на фото Генриха, зло говорит: – А этот – транзитный пассажир, еще локти кусать будет. Повернувшись к дочери, вслух успокаивает: – Не знает, что счастье потерять не мудрено, вот обрести тяжело.

Мать с любовью смотрит на Ирину… Та на нервах повышает тон:

– Мама, не лезь в душу! И так тошно!

Она поворачивается, в слезах встает, начинает убирать диван.

Мать соизмеряет дочь взглядом, машет от безнадежности рукой, с сарказмом кричит:

– Не буду! Раз не нужна тебе моя, материнская любовь… Соизмеряя, смотрит на дочь, с гордостью говоря: – Значит, ты еще не любила по-настоящему. А по нелюбви и слез лить не стоит. Зло, посмотрев на фото Генриха, она с болью в голосе, скорее от отчаяния, выкрикнула: – И этот, твой – кобель! Вытирая слезу, добавила: – Дура!

После этих слов, стоя к ней спиной, Ирина вздрагивает.

Немного сжалившись над дочерью, у которой вздрагивают плечи, но она, все, же старательно собирает постель в диван, уже в ее адрес приказным тоном, хотя где-то, как– то с оттенком материнской заботы, мать скороговоркой бросает: – Возьми себя в руки! Поверь, не стоит на мужиках зацикливаться. На них мир не сошелся клином! Она разворачивается, направляется на выход из комнаты, по ходу накручивая себя, бормочет: – Вот – так помогай ближнему?! Обязательно плюнут в душу. Ирина разворачивается, взглядом провожает мать до двери. Та молча выходит из комнаты дочери, при этом с треском хлопая дверью.

Она вздрагивает. Мысль будоражит мозг: Почему все не так? Почему все всегда кувырком?

Падает на диван, стуча кулаками по нему, не поднимая головы, кричит, – Депрессия! Вскакивая, садится, смотрит на дверь, шепчет, – Я устала! Я хочу быть счастливой. Она беглым взглядом посмотрела на фото Генриха. Продолжая шептать, – И ты меня предал. А я тебе верила. Так ждала выписки из клиники.

Месяц лечения и реабилитации в клинике был безуспешен…

НЕМНОГО РАНЬШЕ…

В клинике она оказалась вследствие последствий аборта, шел длительный процесс воспаления. Ее привезли в тяжелом состоянии, считая, что она безнадежна. После нескольких часов под капельницей, ее перевели в палату, сказав присутствующим, что она не жилец. Все, глядя на нее охали, ахали, ведь она совсем молодая…

Ирина на все и всех смотрела с недопониманием происходящего, пыталась найти ответы, считывая их с лиц присутствующих.

Санитарка, что крутилась в хлопотах рядом с ней, ей шепнула: «Ничего, девка, выкрутишься, оклемаешься! Холод ставь на низ, авось и уйдет хворь. Мать ее!..»

Как-то незаметно, угловато, та сунула ей грелку со льдом.

Ирина послушно положила грелку на низ. Боль стала стихать, она уснула.

Утром дежурный врач был удивлен ее воскресанию. Единственное, что мучило – это подавленность духа. В голове все перемешалось, память не оставляла ни на минуту в покое. Лица, лица, лица…

Последнее лицо Генриха. Лишь это возвращает к грезам…

В клинике, он ее навещал, как больную, а не любимую девушку, он просто проникся к ней вниманием, наверное, так бы поступил на его месте каждый, как добрый знакомый, пусть гость из интернета. Возможно его признания больной женщине, всего-то в целях укрепления ее здоровья, не более. Уверенности нет никакой в искренности, ведь они практически не знакомы, так общались в сети интернета.

Наверное, она его расчувствовала своей слабостью. Он наверняка не видел в ней свою единственную, эти мимолетные встречи только ранили ей душу. Она осознавала, что он был просто посетитель, а она просто тяжелобольная. И практика показывает, что им, больным, зачастую лгут во спасение и выздоровление тех… А так хотелось искренности и любви. Он, Генрих, обещал приехать на помолвку после выписки…

И вот настает, то чего ждет он, быть – может, и она – выписки…

Ирина в ожидании встречи с ним, хотя понимает, что ему и ей необходимо время, чтобы ответить на вопрос: «Ты меня любишь»? Он ответил бы в ответ: «Да»!

Конечно, она вынашивает мечту – помолвка, а потом, уже свадьба!..

…Но всего этого не произошло, то, ли он испугался столь быстрого хода событий. Любовь по интернету…

А еще утверждают, что сайт «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ» соединяет сердца. Наверное, и в этом должно повезти. Значит! Она не везучая! Если она до сих пор, пройдя весь тернистый путь, все, еще – ОДИНОКА…

Ирина горько зарыдала, уткнувшись в махровый халат.

ТРИ МЕСЯЦА НАЗАД…

…Генрих, уже час сидит в баре. Любезные дамы, откланявшись, поспешили на свои рабочие места. Кажется, что он пролазил по всей сети интернета, но впустую. Не может уйти от одиночества, даже в стенах редакции, где даже кожей ощущается ком новостей, и вряд, ли можно попасть в зону, где потеряешься безмолвствуя. Наконец появился Борис, отдуваясь, признался:

– Что устал от совещания, как черт, что ему необходимо выпить, чтобы взбодриться или, же расслабиться. Он так и не понял, что конкретно в данной ситуации необходимо. Со стороны было заметно, что он накручен и взвинчен до предела.

Борис подсел к Генриху, глядя на компьютер, с любопытством бросил:

– Смотрю и ты подсел на сайт «Одиночества нет». С иронией признался: – Ну ладно, я – бабник, лазаю в поисках свободных и хорошеньких девушек. Но, ты? Ты, же вроде бы никогда не страдал от одиночества. Или это мне просто казалось?! Он с интересом заглянул ему в глаза. – Вижу тоска в глазах. К чему бы это, а?! Сказал он и потрепал щеку Генриха.

Тот в задумчивости, пожав плечами, признался:

– Всяко в жизни бывает. Годы не те, когда, девчонки донимали своим вниманием?!

Бармен принес два коньяка. Одобрительно посмотрев на него, улыбаясь Генриху, Борис сказал:

– Ну Старик, давай, за нас, красивых! Тут, же добавил: – За твой приезд!

Они посидели по– приятельски. Борис, посмотрев на часы, всполошившись, сказал:

– О, брат, засиделись. Он полез в карман, достав ключи, кинув на стол, встав, делая два шага вперед, на ходу крикнул: – Бери и властвуй! Это ключи от моей холостяцкой квартиры. Созвонимся. Я сейчас занят. Сказав это, как-то вдруг исчез за дверьми.

В дверях появилась прелестная девушка с большой сумкой в руках, подсев к нему, бросив на свободное кресло сумку, заказав кофе с коньяком, попыталась разговорить, как ей показалось сердитого мужчину. Отпив глоток принесенного кофе, она обратилась:

– Мужчина! А Вы случайно не новенький?

Генрих тушуясь, сказал, вернее, буркнул:

– Старенький! Он с галантностью протянул ей руку. Девушка повеселев, подав руку ему навстречу, сияя, сказала:

– Я, мадам Помпадур, а Вы? Он с искоркой озорства, отшутился:

– Я же сказал – старенький, как и мое имя – Генрих! Вскинув высоко брови, девица призналась:

– Остроумно! Наверно москвич?! Генрих кивнул головой. – Вы к нам на работу? Он, пожимая плечами, в ответ бросил:

– Не знаю. А что есть вакансия? Та, посмотрев на него, призналась:

– Да нет! С удовольствием, но нет. Уже в шутку, добавила: – Я главная по кадрам. Борис мне доверяет в отборе. Допивая кофе, с женским любопытством, пожирая его томным взглядом, поинтересовалась: – Но, если Вы пишите лучше, чем Борис, да к тому, же прекрасный редактор, то нет проблем. Найдем местечко и Вам.

Она, всполошившись, стала набирать номер в мобильном, ей ответили, она стала разговаривать:

– Людок с приездом! Ты как, уже освоилась? Главного редактора нашла? Мимикой показывая, что все окей, сказала: – У меня есть симпатичный мужчина, гарантирую, что прекрасный редактор, тоже из Москвы, только что с поезда… Так как и когда можно к тебе подъехать? Напрягая слух, вслушиваясь, переспрашивает: – В любое время? Со вздохом облегчения, щебечет: – Спасибо, Людок! Подойдет. Как зовут?! Она с кокетством, парирует: – Мистер ИКС! Вот придет и представится! Сюрприз от меня! Она, засмеявшись, стала прощаться: – Ну, все, Людок, давай! Па-па-а!!! Отключила телефон. Выдохнув, допив последние каплю кофе, торжествующе сказала: – С Вас причитается, Генрих! Я Вас сосватала в самую крутую редакцию Санкт-Петербурга. Уже по-приятельски с интересом спросила: – Хотите работать в редакции модного журнала? Он кивнул головой. Она протянула ему руки, панибратски, взбалмошно, себя ведя, капризно сказала:

– Целуйте ручки, Мадам Помпадур, пока мой Борюсик не видит. Генрих, приняв навязанную игру, поцеловал ей руки, игриво сказал:

– Целую ручки, Мадам Помпадур!

Она, довольно восприняла подыгрывание ей, тут, же замельтешилась, явно что-то вспомнив, резко встала, порылась в сумочке, найдя визитку, написала на оборотней стороне координаты Людмилы и адрес ее редакционного офиса, побежала к выходу, не оборачиваясь, махая рукой из стороны в сторону, крича:

– До встречи, Генрих! Па-па-а!!!

Генрих с облегчением выдохнул, взглядом провожая до двери чудесное дитя, потом уложив ноутбук в дорожную сумку, тоже встал, чтобы расплатиться и уйти. Бармен видя, что тот направляется к нему, выкрикнул:

– За счет заведения! Генриху ничего не оставалось, как попрощавшись с ним, кивком головы, выйти.

… Борис по-домашнему в шортах и на босу ногу стоя у плиты, делая ужин для Мадам Помпадур, стараясь перекричать ее пение в душе, выкрикнул:

– Ты не представляешь, что было на совещание. Кажется, что меня кто-то подсиживает?

Та не слыша, о чем он говорит, выйдя в накинутом махровом халатике, шлепая по ламинату мокрыми стопами, подойдя к нему, ласково обняв, по-кошачьи выгибаясь, кусая за мочку уха, переспросила:

– Ты, что – то мне хотел сказать?! На что Борис, выбираясь из ее объятий, продолжая готовить, буркнул:

– Теперь точно не хочу сказать. Тебе, же все – равно не интересно, что меня кто-то подсиживает. Она, изумленно на него посмотрев, с милой улыбкой, проявляя заботу, шепнула:

– Не бери дурное в голову! Ты просто устал. Нам с тобой надо прошвырнуться, хотя бы в Берлин. А я буду твоим гидом – переводчиком. Она, в блаженстве потянувшись вверх на цыпочках, по-детски сияя глазами, крикнула: – Хочу в Берлин! Я там целых полгода не была. И непременно путешествовать на автобусе, как в детстве. Толкнув Бориса в бок, подметила: – Наверное, и ты со школьным лагерем ездил на автобусах в туры? Ты был пионером? Он ей кивнул. Она, выдохнув, призналась: – Как романтично!

Борис что-то вспомнив, почесав свободной рукой затылок, в задумчивости произнес:

– Вот не задача, а как, же Генрих?! Я, же его пригласил в Питер. Как, же он без меня?

Мадам Помпадур, выгибаясь, ластясь к нему, с иронией сказала:

– Без меня?! Ты даже не уделил ему минуты внимания, тогда, как я, уже сосватала в одну из редакций. По моей рекомендации возможно и получит должность – главного редактора.

Борис онемел в изумлении, потом, не веря, переспросил:

– Ты?!

– Конечно, я!.. С вызовом посмотрев ему в глаза, выпалила: – Я, же все-таки ответственная по кадрам.

Борис, отстранившись от плиты, приподнял ее на руках, начал с ней кружится, крича:

– Ты супер! Едем в Берлин! Опустив ее на пол, сказал: – Только перезвоню Генриху. Он стал набирать номер, ему ответили, громко кричит: – Генрих, Старик! Без обид, еду по просьбе одной капризной Мадам, с ней, же в Берлин! Шутя: – Достала!.. Мадам Помпадур стала бить его кулаками. Борис дурачась, кричать, выкрикивая: – Убивает! Сдаюсь! Он, отмахиваясь от Помпадур, сказал:

– Бьет, значит любит! Генрих рассмеявшись, констатируя:

– Да, уж! Она у тебя, если встанет на кислородный шланг, то не сойдет с места, пока своего не добьется. Ладненько! Вези свою капризную Мадам в Берлин! Я здесь сам разберусь.

Борис в объятиях Помпадур, задыхаясь в поцелуе, силясь вырваться, чтобы закончить разговор, прошептал:

– Все, Старик! Прости…

Отключенный телефон им был брошен на кухонный уголок.

…Он и она слились в поцелуе…

…Войдя в чужую квартиру, Генрих ощутил в носу до одури знакомый запах одиночества, что говорило об одном, этой квартирой давно не пользовались, признаки жизни отсутствовали.

Потолки были обрамлены сетчатой вуалью черной паутины. На ламинате лежал слой пыли. Он прошел в зал, пройдя вглубь комнаты, оставил после себя предательские следы. Генрих глядя на них испугался, ему показалось, что войдя в квартиру, он нарушил ее покой. Развернувшись, бросив сумку на диван, осмотревшись, поспешил разыскать веник и швабру. Найдя все это в ванной и туалетной комнате, засучив рукава, Генрих стал старательно убираться. После окончания, открыл балконную дверь, чтобы весь затхлый запах выветрил поток свежего воздуха. Он остался доволен наведённой им чистотой. Сев на диван, достав ноутбук, стал искать присутствия в интернете людей. Открылось ICQ и сразу, же стало комфортнее от присутствия в сети знакомых, он сразу, же почувствовал себя, как дома, в коммунальной квартире, а вот в скайпе не было признаков жизни. Тишина.

На сайт «Одиночества нет» он тоже не стал заглядывать, чтобы не быть подавленным из-за отсутствия на нем Ирины. Он все, еще влюблен в нее, и так хотелось, чтобы и она была хранительницей тех мизерных остатков, стремительно вспыхнувшей и угаснувшей любви.

Ему также хотелось получить от неё, хотя бы пару слов, знать, что она в эту минуту рядом и расстояния между ними нет. В этом весь приоритет Интернета – доступ и тет-а-тет.

…И гори все ясным пламенем!..

Здесь в сети тебя не ущемляет никто, посягая на свободу слова. Заглянув с монитора в твое жилище, человек становится гостем, порой близким другом. Ведь с ним ты беседуешь, открываясь, как не кому. Этого зачастую нельзя сделать при встрече на улице или, же в ресторанчике, кафе. Нет надобности, надевать голливудскую улыбку, стараясь, понравиться, можно просто выйти из сети и не обидеть этим того, кто был только что твоим гостем.

А главное! Всех сближает порок-достоинство – одиночество!

С ним уживаясь, все, же становятся гостеприимными, по– приятельски без обид, можно шутить или включать плачь в жилетку незнакомца или незнакомки.

Интернет – Мировая Клиника по лечению одиночества. А оно присуще всем – Богам и рабам. Богатым и бедным!

Чтобы как-то себя отвлечь, Генрих открыл Ворд и стал пересматривать свое резюме, что-то стерев, добавил.

…Ирина сидела на своем рабочем месте в читальном зале библиотеки. Ей было дискомфортно, она ощущала на себе таинственный взгляд мужчины, что вошел незаметно, сев за стол, спрятался за газетным листом, чувствовала, что вот, уже несколько минут под прицелом цепкого взгляда, чтобы как-то уйти от неприятного ощущения – «ты под прицелом», взяла книгу, начала читать, иногда мусоля подушечкой пальца, прикасаясь к губам. Наблюдающий за ней издалека мужчина, отметил красоту руки, тяжело вздохнув, положив на стол газету, направился к ней.

Подойдя к Ирине, он с минуту любовался ею, она делала вид, что не замечает его присутствия рядом с собой. Ее губы в немоте шептали, скорее – всего, это привычка так читать из детства. Он кашлянул, невольно пришлось обратить на него внимание. Ее красивые губы, чуть подкрашенные, от неожиданности разомкнулись. Перед ней стоял Евгений Алехин, которого она явно не ожидала увидеть. Она отвернулась. Он прикусываю губы, тихо произнес:

– Привет, Ириш! Не ждала?! Ирина с иронией сказала:

– Тебя?! Никогда! Ты вычеркнут из моей памяти навсегда. Она бегло посмотрела на его правую руку, на пальце не было кольца, вскинув удивленно брови, с сарказмом подметила: – Что, уже разбежались?! Тяжело вздохнув, Евгений, сказал:

– Так получилось! Глядя пристальным взглядом, с пылкостью сказал: – Она дура! А, я, как ты знаешь, их не перевариваю!..

И уже безразлично добавил, к тому, же нашла себе в Питере идиота, что прыгает перед ней на задних лапках, исполняя все ее капризы, называет ее Мадам Помпадур!

С сарказмом:

– Это ее – то, торговку, правда, уже с высшим образованием. Выучил на свою голову, дурак! Изумленно добавляя: – И что мужики находят в дурах?

Ирина на него посмотрела с болью, зло, с кривой ужимкой, сказала:

– А ты что в дуре нашел?!

Евгений покраснел, как рак. Он стоял, не поднимая головы. Ирина на него посмотрела с холодком, тихо попросила:

– Если тебе не нужна литература, пожалуйста, уйди!

Евгению ничего не оставалось, как сделать шаг к выходу, вдруг остановившись, он с восхищением сказал:

– Ты самая лучшая, Ириш! Самая– самая! Прости меня! Пока! Махнув рукой, стал удаляться. Ирина в след сказала:

– Прощай!

…Вечером после работы, сидя в своей комнате на диване, Ирина гнала прочь мысли об Алехине, теперь для нее его нет. Внутри что-то свербело, подсасывало, чья-то воля натягивала, подвязывая оборванную нить между ними, а она усилием своей воли похожим на ненависть, ее обрывала. Говорят, что ненависть – это месть труса испытавшего страх…

Вот! Трусихой она никогда не была, но страх периодически испытывала в отношениях и с ним, Евгением, как и с другими тоже. Но, а мстить ему?! Это не в ее характере. Так, что! Нет ничего абсолютного в мире, тем более в цитатах.

Она подошла к компьютеру, включила, села на кресло, вошла в интернет, заглянула на сайт «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ». Писем не было. «Всеми забыта!» – подумала она, мельком посмотрев на закладку с фото Генриха, прикусив губу, с укором в его адрес, сказала: – И ты предатель! Тоже наверно дурочка подвернулась?! Резко выключив компьютер, встав с кресла, ватными ногами пошла к дивану. Упав на него плашмя, Ирина разрыдалась.

На следующий день ей на работу позвонила Вика, спросила, что и как? Почувствовав в голосе холод, чтобы разрядить обстановку, как бы, между прочим, сказала:

– А ты знаешь, Олька Климанова уже другого нашла, по телефону похвасталась, что с милым другом в Берлине тусуется, что добилась в своей жизни – всего. Она, мол, собственница, а Евгений был ни то, ни се, все вздыхал по ночам, после родов к ней не прикасался. Прямо так о нем и сказала – приворот на нем, что кто-то его присушил! Был мужик и выдохся… Ну и она, недолго думая – развод и девичью фамилию!..

И без раздумий, прямой наводкой махнула к себе в Питер. Малышка пока живет со свекровью, у нее педагогическое образование, дом в пригороде Москвы, сад, огород, гуси, утки. Короче! Ольга говорит, что ей там, у бабушки будет лучше! А ей надо жизнь устраивать.

Отрапортовав по телефону, Вика, как бы поставила точку над «I». «Везет, же дурам!» – сказала она, словно сожалея, что не дура.

Ирина, стоя у стеллажа, ища книгу, молча подметила:

– Везет! Потом ссылаясь на занятость, стала прощаться. Вике, как по голосу она поняла, это не понравилась. Было слышно, как та кричала:

– Ну, ты не пропадай! Мы с Гошей любим тебя! Держись, мать! На что она, Ирина, тихо шепнула:

– И я вас люблю! И на этом отключила телефон.

Ей, конечно, согрели душу слова Вики, но все – равно хотелось плакать. Только не здесь и не сейчас. Она находилась на работе, кругом посетители, что и так с любопытством смотрели на нее со стороны.

Ирина, перехватив любопытный взгляд, мило улыбнулась. Одаряя милую женщину, искоса смотрящую в ее сторону, настоящей голивудской улыбкой. После чего подошла к ней с книгой в руке, отдав ее той женщине, вышла из читального зала. Стоя за дверьми терзаясь в муках, вдруг уронила слезу. Поймав пытливый взгляд со стороны идущего посетителя, вытерев слезу рукой, побежала вдаль по коридору. Через секунду исчезла из поля зрения, оставив опешившего мужчину в недоумении.

… Вечера для Ирины стали невмоготу, ей так было тоскливо и одиноко. Казалось, что она, жизнь свою прожила с ускорением и что теперь ей ничего не остается, как стареть, коротать дни по – инерции в серости, безликости. А ей так хотелось красок в жизни: ярких, теплых тонов. В конце – концов, женского счастья и как максимум – любви.

Она сидела у компьютера в ожидание чуда, что вот – вот, ей он, Генрих напишет письмо, но письма не было. Зайдя на его страничку, она заметила, что он все, же бывает на сайте «Одиночества нет». Последний визит был полчаса назад. В сердце защемило, он где-то рядом, быть – может, тоже в одиночестве ждет от нее письма. Но гордость не позволяла пересилить себя и первой написать ему.

…В тот день, когда он не приехал, а обещал, Ирина перестала верить кому-либо. И первое, что она сделала, сломала камеру и удалила программу СКАЙП. Но ее до не приличия влечет к компу, как к лобному месту…

Вдруг, решившись, она стала печатать письмо…

– Привет. Как твои дела? Почему не звонишь, не пишешь?

И тут, же сделала отмену. Ругая себя в сердцах за малодушие, встала пошла к дивану. Свернувшись на нем клубочком, постаралась уснуть, но сон не шел. Ей так не хватало общения с ним… Она не понимала, чем он, Генрих, смог тогда тронуть ее.

Вероятно, ей не с кем было просто – так по душам поговорить, как говорят в народе, отвести душу. И впрямь – интернет: виртуальная исповедальня, а главное при таком общение все взаимозаменяемо. Ты словно общаешься ни с кем и в тоже время с одушевленным предметом, ты его не боишься, да и он тебя тоже. Все на равных. Это лучше, чем общаться с самим с собой. В этом все и прелесть, остаешься во здравии, избегаешь раздвоения личности.

Тебе свойственно задать вопрос и получить ответ, потому, что он последует обязательно, так как нет страха: задать – ответить.

Возможно, они не всегда искренне, но это дает время тебе самому обдумать и принять или не принять, уже право выбора. Это честная игра, так как – разрешенная тобой и оппонентом, при всем, каждый старается быть собранным – блеснуть, как остроумием, так и умом, чтобы, как можно усилить впечатление, ради элементарного человеческого общения.

А всегда хочется высказаться, выслушать, этим и цепляют виртуальные игры, и ты становишься ненасытным, тебе кажется, что общение прервалось на полуслове и есть необходимость поставить точку в многоточии.

…Генриху тоже не спалось, он думал о ней. Он, завернувшись в одеяло, оперевшись о спинку дивана, сидел перед монитором компьютера. Ее, Иринины, глаза на фото притягивали, в них был – ум, грусть, печаль.

А это говорило, что эта женщина – мудрая, сильная, но в тоже время и слабая. Он стал набирать письмо…

– Привет! Как дела? Ответь!..

Тут, же посмотрев на письмо, не решаясь его отправить, удалил.

Выключил комп, накрывшись с головой одеялом, лег, намереваясь уснуть, но сна не было.

В памяти всплывают минуты счастья, а оно наступает, когда в жизни нет тени одиночества.

Его, Генриха, окрыляло в те дни, когда он стремглав летел с работы домой…

…Он с нетерпением сидит на заднем сидение такси. Вдали показываются «Черемушки». Такси въезжает во двор. Льет дождь. От проезжающей машины брызги летят в разные стороны. Идущие навстречу двое, парень и девушка, резко вскакивают на бордюр, уступая дорогу. В след крутят у виска, вдогонку кричат: – Бешеный!

Но, кажется, их замечание не воспринимается близко к сердцу водителем, тот делает своё дело профессионально, четко и быстро. Главное – доставка клиента по адресу.

Машина такси останавливается около второго подъезда, одной из пятиэтажки.

Настежь открывается дверца авто, Генрих хлопает по плечу водителя, сует спешно деньги, молча, не сказав не слова, выходит из машины, бежит под ливнем в подъезд.

Водитель выгнувшись, выглядывает из такси, дождь обдает его струйками, он прикрывает голову, безотрывно любопытным глазом провожает того вплоть до подъезда, вздыхает, закрывает дверцу. Машина срывается с места, брызги летят в разные стороны. Она тут, же исчезает вдали.

Генрих не замечает, как он очутился на своей площадке, вот он уже и у себя в прихожей…

Она – маленькая, тесная.

Вешалка во встроенном в нишу шкафу, дверь в зал, дверь в кухню. Не развернуться.

Он топчется на месте, бьет ногой, закрывая дверь. На ходу, не включая света, снимает пальто, вешает в шкаф, бежит в зал, с размахом открывает дверь, исчезает в нем.

Генрих резкими шагами направляется к письменному столу, садится на винтовое кресло, включает компьютер, трет в ожидании «чуда» руки, с горящими глазами, смотрит на монитор, работает мышкой, ищет сайт. На мониторе вспыхивает название сайта «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ».

Спешно вводит логин и пароль. На лице написано нетерпение, ожидающий взгляд, что озаряет едва уловимая заинтересованность, «а вдруг?» Поворотом в сторону вертясь на кресле, скидывает с себя туфли, вновь оборачивается, смотрит пристально на монитор.

Вдруг, вспоминает что-то, бьет себя по лбу, стучит по столу. Вслух шепчет: – Ну давай, давай, открывайся, уже! Смотрит на монитор, разводит руками, с легкой иронией говорит: – Но вот, пока не сделали нам знаки внимания… Он откидывается на спинку кресла, руки за голову, сам с собой, констатируя: – Значит не суждено мне быть счастливчиком… – У-П-С! Проехали сегодня. Сказал Генрих, с реальностью глядя на ситуацию. Почесывая затылок, все, же, старается ответить самому себе: «Почему?!» Со смешком, размышляя: – Ну не нравлюсь, где-то, что-то не хватает во мне…

Генрих наклоняется над клавиатурой, торопливо набирает текст. Его отвлекает раздирающий телефонный звонок.

Он шарит по карманам, находит, смотрит на монитор «ЛЮСЯ» – бывшая жена.

ТРИ МЕСЯЦА НАЗАД…

Он спросонья включает телефон, слушает…

Люся кричит:

– Моду взял отключать телефон до 11 вечера. Хотя бы ночное время оставил, как приемный час для бывших родственников. Раздраженно: – Я, что не заслужила? Где тебя носит? Тут, же с сарказмом констатируя: – Все не как не нагуляешься? Зло добавив: – Остепенись, сороковник – скоро! Она начинает громко истерически смеяться: – Герой нашего времени!!!

Генрих приходит в негодование, она не только разбудила, но еще и бесплатно оскорбляет, кричит:

– Мадам, Вам не с кем ночь провести? Скучаете по моим ласкам?

Люся с надрывом в голосе, срывается на крик:

– Твое какое дело, ты мне – кто? Чувствуется, как она исходит слюной, громко, непристойно для уха, кричит: – Ах, ты алкаш! Писун недоделанный!

Вовремя я тебя тогда бросила! А, то бы и сейчас ревела из-за тебя, неудачника, «лузер» хренов! Был бы при мне, так бы рот не открывал, Генрюша!!!

Генрих, не сдерживается, бросает ей в трубку с сарказмом:

– Если тебе не с кем перепихнуться, так и скажи, я мигом тебе мальчика на дом приглашу и оплачу, только бы, ты, моя душа, не ныла в одиночестве.

Он выдавливает из себя подобие смеха на напряг со стороны бывшей и не любимой женщины.

Та явно взмыленная переходит на фальцет:

– Да, чтоб ты, гад!!! Я тебя больше знать не хочу!..

…Слышны гудки…

Генрих говорит в трубку, смеясь:

– МЕНЯ НЕТ НА ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ!

– Гад! Бабник! Лузер!.. Кричит взбешенная Люська.

– Дура! Шизофреничка! Кричит Генрих и выключает мобильник, кладет на стол, довольный сам собой, ухмыляется своей находчивости, вот-так, в очередной раз заткнуть ей, экс – жене, рот, растягивается на кресле, встает, идет в хорошем расположении духа на выход. По ходу, качая головой, шепчет: – Ее не переделать! Ни днем, так ночью достанет. «Крепкий орешек!» Зубы сломаешь. Машет рукой: – Да, Бог с ней! Пусть живет, как жила. Родственница! Тетя Люся!

Он тихими шагами идет на кухню, открывает дверь, исчезает за ней.

Стандартная кухня с балконом. Стенка, угловой диван, стол, холодильник.

Генрих залезает в холодильник.

Посчитав глазами пустые полки, находит начатую бутылку виски.

Берет в руку, идет с ней на балкон. Стоя в дверях, смотрит в темень, курит сигарету за сигаретой и пьет, чтобы отвлечься, забыться, уйти от действительности. От лап одиночества. Опять – вновь, оно догнало, кажется, что даже здесь в Питере от него не спрятаться.

До сих пор, не сознавая реальности, он делает пару глотков виски и идет по балкону с бутылкой в руке, входит через другую дверь в комнату.

Войдя в зал, подходит к дивану, садится, задумывается, ставит комп на стул, на пол бутылку с виски, искривлено сидя, смотрит «входящие».

Письмо от Бориса. Тот с радостью сообщает, что в Берлине все у него тип-топ. Не отдых, а сказка! И что, капризная Мадам Помпадур передает ему огромный привет.

Где-то, как-то, Генрих ему завидует. ОТДЫХ?! Даже в Питере, его, отдыха – покоя нет, вездесущая собственница Люська достала и здесь, чтобы в очередной раз вылить ему на голову «помои».

Она по старой привычке это делает, чтобы ей было легче уснуть. «Извращенка!» А главное, самое дешевое лекарство от бессонницы и ей оно точно не во вред, так как не берет в голову услышанное и не задумывается над сказанным.

Он смотрит на фото в закладках. Молодая, симпатичная женщина. Его Ирина Лебедева.

Генрих, разволновавшись, берет с пола бутылку виски, встает, отходит от дивана, забывает выключить компьютер. С жаждой их допивает, отходит шаг, два в сторону, вновь возвращается, падает, словно «тюфяк» на диван.

Просыпается от солнечного луча, жмурится. Открывает глаза. Перед ними все плывет, рябит. Он привстает на локтях, удивленный, оттого что монитор горит. На страничке сияет улыбкой – лицо Ирины.

Тут, же встает, садится, наклоняется перед ним, в упор всматривается, тыча пальцем в фото, говорит: – Ты мечта! А мечта не досягаема никем! Это факт! А кто говорит, что мечта сбывается? Тот дурак!

Генрих в джинсах и майке, стоит, курит у открытой балконной двери, машинально отстраняет шторку от колец дыма в сторону, разгоняя его вокруг в направлении улицы.

На подоконнике лежит пачка сигарет, зажигалка, пепельница, полная окурков.

Звонит мобильник, лежащий на подоконнике.

Он бросает окурок за балкон, идет к столу, берет мобильный телефон, слушает.

Это звонит Мадам Помпадур, слышно как она щебечет:

– Алло! Генрих я не разбудила? Вы не забыли про кастинг?

Генрих, теребя пальцами шевелюру, стараясь, что-то припомнить, вежливо отвечает:

– Да я не забыл. Непременно буду у нее, как и договорились. Спасибо за заботу! С той стороны связи, весело смеются. Он, тоже скривив губы, старается выжить подобие улыбки. Галантно прощаясь, сказал: – Целую ручки! И озадаченно, с ленцой, направился в ванную…

…Наверное, необходимо пережить трагедии в жизни, чтобы почувствовать себя счастливым, просто вдыхая воздух, радуясь всему, что привносит с рассветом белый день, не ожидая чуда, так как чудо, уже то, что ты живешь, а многим в этом не повезло, некоторые – родные и близкие сошли с пути…

…Годовщина памяти отца Ирины. За накрытым столом сидят трое – мать, Ирина и гость, молодой парень, которому нелегко признаваться в очередной раз, что невольно стал причиной смерти их близкого человека. Он в тот злополучный день был за рулем туристического автобуса. Парень рассказывает:

– Встречное движение. Едет автобус, навстречу легковая машина, за ней фура, которая хочет обогнать, я, конечно, же, сидящий за рулем автобуса резко сворачиваю, легковая делает непредсказуемый маневр, уходя со встречной полосы в сторону, подрезая фуру. Ослепляющая вспышка. Слышно, как сотрясает фуру и мой автобус, лязг колотого стекла в фуре. Новая вспышка взрыва – зарево и копоть. И бац!!! Фура подскакивает на кочке. Длинный, сильный сигнал. Ослепляющая вспышка. Слышно, как сотрясает фуру и автобус, лязг колотого стекла. Фуру откидывает в бок… Вспышка взрыва – зарево и копоть.

Дослушав его, мать горько рыдает, парень в растерянности. Ирина с болью в голосе, показывая на закуску, стоящий перед ним стакан с водкой, предлагает:

– Помяните отца! Он был хороший человек.

Молодой человек пьет, вслух говорит:

– Земля ему пухом, если бы не он, так я бы, и все кто были в автобусе. Он встает, откланивается, уходит. Мать с дочерью, за столом обнявшись, рыдают.

На следующий день они идут на кладбище.

Мать и дочь возлагают цветы на гробнице, на обелиске портрет, волевого, жизнелюбивого мужчины, об этом говорят счастливые глаза и легкая улыбка губ, казалось, он смотрит на них, не понимая: зачем они здесь?

Возложив цветы, они на шаг отходят, с болью смотрят на портрет, взявшись за руки, вздыхают.

Мать с заботой поправляет на гробнице цветы, кладет конфеты, сыпет пшено, тут, же в слезах ложится на гробничку, обхватив руками, сквозь плачь, говорит:

– Да, на кого, ж ты мил – родной, меня с Иришкой оставил?! Без мужика в доме: некому ни гвоздя прибить, ни приласкать. Она, стуча кулаками, кричит: – Встань, родненький! Встань! Нам еще нашу девку надо замуж выдать, внуков нянчить…

Она, как ватная обессиленная сползает с гробницы.

Шорох шагов со стороны аллеи, она встает, распрямляется, смотрит, узнает идущего в их направлении смотрителя кладбища.

Он подходит, косится, то на одну, ту другую. Видит цветы, участливо говорит:

– Мир праху его. Ты, Мать держись! Не убивайся!

Внимательно смотрит на Ирину, говорит:

– Вон и девка у тебя красавица! Замуж выйдет и детишек, внуков, стало – быть, нарожает.

Кивает дочери, спрашивает:

– Нарожаешь?!

Ирина кивает головой, вытирая слезы, говорит:

– И замуж выйду и детей рожу! Обещаю!

Смотрит на портрет отца, тихо шепчет:

– Обещаю, папка! Будут внуки!

Мать всхлипывая, достает из сумки водку, несколько конфет, отдает смотрителю, просит:

– Помяните! Ирина незаметно для глаз матери сует тому в руку 500 руб. Мужчина охотно берет и то и другое, кивком головы прощается, удаляется.

Мать мягко улыбается уголками губ, сияя глазами, говорит:

– И здесь надо уживаться, пусть скучновато, но все, же люди…

На этом она с испугом оглядывается, плачет. Ирина берет ее под руку, они уходят.

Но пройдя метров 10, мать оглядывается на памятник.

Она вздыхает, вытирает платком слезы, в уголках губ мелькает выстраданная улыбка, смотрит вдаль, шепчет:

– Прощай, родненький!..

Они смотрят на памятник, друг на друга, идут вперед вглубь по аллее.

Ирина силится не оглядываться: ПРОШЛОГО НЕТ! Она спешит на встречу с судьбой.

Она твердо знает, что жизнь продолжается, и она есть, даже после всех смертей. Теперь ей чужд – страх, таково ее решение. Жить ради жизни! И быть просто – счастливой!

Мать и дочь исчезают из вида с аллеи.

Часть шестая. Любовь

Генрих подъехал к редакции, с уверенностью войдя в здание, спешно пустился в поход по его лабиринтам, словно, он уже давно был вхож сюда. Он искал кабинет Обуховой Людмилы. Встречный парень, безразлично, ему указал на дверь рядом, сказал, что надо пройти маленький «аппендикс» и будете на месте…

Молча восприняв информации, Генрих прошел вперед.

Вошедший в холл, он бегло посмотрел на девушку с ресепшн, на оглянувшуюся Леночку, сидящую у кабинета шефа кабинета.

Он, отрекомендовавшись, сказал, что ему на это время была назначена встреча. Леночка, быстро просмотрев записи в журнале, кивнула, держа ручку в зубах, осматривая его, Генриха, с ног до головы, выдавила, – Вас ждут! На что, он, с улыбкой сказал:

– Даже так?! Та, вскинув брови, ошарашенная, с достоинством сказала:

– У нас дисциплина!

Людмила сидела за своим новым рабочим местом. Звонок Леночки ее предупредил о посетителе.

Стук в дверь немного выбил из состояния покоя. Она, приосанившись, поправив машинально прическу, приятным голосом, пригласила:

– Да, да! Войдите!

Каково, же было удивление, когда посетителем оказался, ни кто-то, а ее попутчик.

Она была поражена. Генрих, разводя руками в сторону, лишь подметил:

– Случается и такое!

Немного поговорив о направлении журнала в новой редакции, о будущей совместной работе. Людмила отметила, что между ними много общего, и это ей нравилось, ведь ей не прийдется подлаживаться, перестраиваться.

И вообще! Генрих ей даже очень понравился. Она предложила – перекурить такое дело и предложила на правах работодателя, отправиться в ближайшее кафе и там, как можно ближе познакомиться. Хотя она вслух отметила, что близость в поездке была очевидной, так что они уже, как соседи по коммуналке. Свои люди! Генрих не стал оспаривать, он принял ее предложение – посидеть в кафе. Выйдя из кабинета под ручку. Они на повал сразили, как Леночку, так и девушку с ресепшн.

Им не пришлось брать такси, так как кафе было, буквально в двух шагах, за углом.

Людмила и Генрих, болтая между собой, направились отмечать знакомство.

У кафе юркая женщина бойко предлагала прохожим цветы. Он купил букет роз и подарил Людмиле, та расплылась в улыбке.

Войдя в кафе, с порога, была ощутима атмосфера – уединения, где каждому всегда найдется уютное и комфортное местечко, чтобы побыть некоторый час наедине – выпить чашечку кофе, просто доверительно поговорить обо всём и ни о чем…

Людмила – счастливая, гордая, шла по залу с охапкой роз в руке, оглядываясь по сторонам. Генрих шел спокойно, вальяжно, устремив взгляд вперед, в поиске свободного места.

Вот, наконец, вдали заметив свободный столик у окна, он тут, же показывает кивком головы Людмиле, в знак согласия, та тоже кивает головой. Они уверенно, смело направляются к нему. Подходят. Генрих отодвигает стул. Людмила садится, сумочку и букет, кладет на край стола, улыбается, садится. Он тоже садится.

Они осматриваются, беглым взглядом смотрят на рядом сидящих посетителей. За соседним столиком сидит молодая пара, они влюблено смотрят друг другу, глаза в глаза.

Генрих и Людмила на них с любопытством засматриваются. Пара ощущает на себе их взгляд, тоже с любопытством смотрит в их сторону. Они с легкой грустью, улыбаются им, те отворачиваются.

К ним подходит официант, молодой парень, галантно кланяется, услужливо спрашивает:

– Будем заказывать, Господа?

Он, Генрих смотрит на Людмилу. Та столь привычно, не глядя на официанта, говорит:

– Два кофе и коньяк!

Официант въедливо смотрит, спрашивает:

– Это всё?!

Генрих тушуется, смотрит на Людмилу, та сидит с безразличием рассматривает присутствующих. Он обращается к официанту:

– Даме пирожное! Смотрит вопросительно на Людмилу, спрашивает: – С кремом?

Та кивает ему и официанту головой.

Людмила улыбается, показывая красивые зубы, поправляя короткие, не послушные волосы.

Официант разворачивается, уходит.

Они сидят, молча. Их уединение прерывает приход официанта, что расторопно ставит на стол кофе, коньяк, пирожное.

Расставив, он мило улыбается, глядя с интересом на них, уходит.

Генрих наблюдая, затяжным взглядом смотрит на Людмилу. Легкими глотками пьет коньяк, чередуя с кофе.

Словно не видя на себе его взглядов, та пьет коньяк, есть пирожное, запивая кофе. Как-то по-детски, не сдерживается от восторга, полушепотом, доверительно, говорит:

– Давно не ела так много и вкусно! Она была уже, немного под шефе. Облизывая пальчики, искренне признаваясь: – Пальчики оближешь. Смотрит вопросительно на Генриха, спрашивает: – Ничего, что, я вот так по-домашнему при первом знакомстве?! Он, с удовольствием цедя кофе, добродушно, отвечает:

– Да, нет проблем! Будьте, как дома!

Она вновь облизывает кончики пальцев, на них смотрят с соседнего столика, улыбаются. Людмила немного сконфужена, но потом парирует в их адрес, чтобы было им слышно:

– Ну, просто ужас, как вкусно! Пальчики оближешь!

Молодая пара, немного шокирована, но все, же мило улыбается.

Людмила отворачивается, легкомысленно обращается к Генриху:

– Ничего здесь, будем часто сюда ходить, о, кей?!

Генрих добродушно кивает.

Она что-то вспомнив, смотрит на часы, говорит:

– Кажется, нам пора разбегаться?! Завтра у нас рабочий день!

Он смотрит на нее, потом в окно. За окном блеск иллюминации, все говорит о позднем вечере. Генрих кивком головы, подзывает официанта к себе, тот подходит. Официант кладет чек. Он не смотря, оставляет деньги.

Официант взглядом глаз показывает, что доволен, отходит. Генрих встает, за ним встает Людмила, он отодвигает стул. Она берет сумочку, цветы со стола, с вызовом смотрит на молодую пару.

Те как-то двойственно смотрят на нее. Людмила с достоинством отворачивается, и они идут на выход. Их провожает в след взгляд, молодой пары, она, Людмила, ощущая его, держит осанку, они выходят.

На улице, на парковке Генрих ловит такси. Оно резко останавливается. Словно машинально перед ними открывается дверца. Выгибаясь из салона, водитель среднего возраста, строго смотрит на парочку, стоящую, как пионеры, на расстоянии. Людмила напугана недоброжелательным взглядом таксиста. Она и Генрих переглядываются. Он видит, что Людмила боится садиться в машину, шепотом спрашивает:

– Может, я провожу?

Людмила в знак согласия кивает головой. Они садятся на заднее сидение, но также по-прежнему на расстоянии. Таксист, весело спрашивает:

– Что Вы, как не родные, на расстоянии, поссорились что, ли?! Они весело вспрыскивают, садятся друг к другу ближе. Дверца захлопывается. Машина резко срывается с места.

Из окна просматриваются виды Санкт– Петербурга.

Город, буквально, весь в огнях, открывает все свои тайны, а они у него в гостях.

Наконец они подъехали к дому Людмилы, расплатившись, направились к подъезду.

Уже стоя у входной двери, с нежностью смотрят друг другу глаза в глаза. Людмила с трепетом, закрывая лицо букетом роз, говорит:

– Может ко мне на кофе? Хочешь?

Генрих, игриво говорит:

– Хочу!

Они, молча, поднимаются по лестнице на этаж. Подъезд безмолвствует. Людмила копошится у двери, нервничает, открывает ключом замок.

Он наблюдает за ней. У нее из рук падает сумка, она нагибается вниз, Генрих тоже. Стукнувшись лбами, Людмила пугается, трет свой лоб, потом, проникаясь заботой, трет и его, расстояние между ними стирается, он в порыве ее обнимает. Людмила оставляет ключ в двери. Они обнимаются, целуются, дверь открывается. Они испугано смотрят, словно кто-то из астрала колдует, произнеся: «СИМ-СИМ! ОТКРОЙСЯ!» Найдя это «знаком», потихоньку смеются, навеселе входят в квартиру. Прихожая небольшая. Справа вешалка, зеркало, дверь в ванную, дверь на кухню. Слева тумбочка и дверь в зал, она открыта настежь.

Людмила включает свет, разувается, обувает тапочки, по-свойски обращается к Генриху:

– Вперед в комнату, осваивайся, я на кухню!

Генрих кружит головой, осматривается по сторонам.

Указывает рукой в сторону зала, во взгляде вопрос…

Она кивает, весело говорит:

– Проходи смелее! Я сейчас. Только кофе заварю!

Она бежит в кухню. Он направляется к двери в зал, заходит.

Зал прибран, чувствуется уют и комфорт. Генрих располагается на диване – глобусе, возле окна. Рядом с диваном журнальный столик. По стене стоит маленькая уютная стенка.

Людмила кричит из кухни:

– Не скучай, я сейчас, только чайник поставлю.

Он осматривается по сторонам. Она тайком, на цыпочках шмыгает в ванную комнату. Ванная огромная, так как в ней душевая кабинка. Людмила бегло осматривает себя со стороны в зеркало. Включает воду, умывается, закрывает кран. Глядя с ужимками перед собой, подправляет макияж, прическу, добавляет каплями аромат духов Nina Ricci, усиленно наносит по всем эрогенным точкам, выходит, также на цыпочках обратно на кухню, чтобы сделать обещанный кофе. Слышно, как гремит посуда, размешивание ложкой. Генрих сидит, осматривается. Людмила входит в зал с подносом в руках, на нем кофейник и две кофейные чашки.

Он смотрит на неё широко открытыми глазами, чуть-чуть от выпитого коньяка при мужском интересе, она ему начинает нравиться… Его глаза соглашаются с душой, они блестят, он весь в игре в любовь. Людмила выглядит непринужденной, улыбается, очаровывая, а это манит. Генрих, разводит руками, немного наиграно говорит:

– Как в лучших домах…

Она смеется, тоже немного наиграно.

Тут, же ставит поднос на журнальный столик, предлагает кофе, пододвигая к нему поближе, садится рядом с ним.

Он, как завороженный, не отрывая глаз, смотрит на нее томным взглядом, молча, пьёт кофе. Задумчиво, оценивая Людмилу, обжигая ее, где-то, как-то взглядом.

Она чувствует это, решается разрядить обстановку, говорит:

– Как здорово! Что ты теперь в моей команде, ты мне еще тогда в поезде понравился.

Генрих недоумевая, с интересом смотрит.

Людмила пьет кофе, в спешке тараторит, машет рукой, делая округленные глаза, щебечет:

– Ты такой степенный! А, тот, мужчинка, «Лохнеское чудовище», помнишь? Он кивает.

Она окидывает взглядом комнату, непринужденно спрашивает:

– Ничего? Собираюсь остаться в Питере, скоро выкуплю. Осваиваюсь!

Кофе выпито. Людмила смотрит на пустые чашки, решается – подсуетиться. Дотрагивается до кофейника, молча кивая Генриху, предлагает, еще кофе.

Тот отрицательно качает головой.

Она, уже берется за чашку, чтобы забрать и отнести на кухню, как вдруг застывает от взгляда и теплого прикосновения руки к ее руке, вздрагивает, но все, же не забирает руку назад.

Генрих притягивает её к себе, смотрит в глаза, старается заверить, что все о, кей.

СТРАСТЬ, КАК КОНЬЯК!!!

Людмила поддается его страстным, крепким объятиям. Она в них просто утопает, сжавшись в комок, сознавая, что он мужчина с большой буквы, а ей, так хочется быть слабой женщиной. Одежда с них спадает на пол.

Он берет её на руки, прижимает, спрашивает разрешения улыбкой и пылким взглядом. На что получает, лишь кивок. Неистово берет ее в страсти. Тело ее поддается легко, согласительно.

Это АКТ – ЛЮБВИ. Тет – а – тет. По – взрослому!

Генрих вдыхает аромат тела, с тонкими нюансами запаха кожи и духов, он это ощущает, раскрывая ноздри, вдыхая.

Её непослушные пряди коротких волос дурманят, в них некая – дерзость и наивность, по– особенному заводят. Он берет, как берут впервые, пусть не по любви.

Генрих немного устав, давно не было такого, с нежностью опускает Людмилу на диван, ложится рядом, целуя глаза, волосы.

Им двоим, кажется, что в дальнейшем между ними: все будет прекрасно, об этом говорят их взгляды и послушные, раскованные тела.

Он и она в это верят, лежа вместе на одном ложе с нежностью не отрывая друг от друга рук, пылких глаз.

Утро внесло ясность: Он и Она – коллеги!

В дальнейшем, днем их сближала – работа. А вечерами, он, Генрих, прибывал в том коконе одиночества, садясь перед компьютером, ждал писем от нее, Ирины. Его беспокоило ее отсутствие на сайте, довлело разочарование…

Дни летели в том навязанном ритме, шла подготовка номера журнала.

Казалось, что он попал в рутину событий, лиц, известных имен. Это нравилось, это и раздражало. Так как необходимость – прилезать того или иного из них, не всегда приветствовалось самим тобой. Но этика журналиста, редактора, должна присутствовать, даже если, грань правды и лжи где-то, как-то стирается. Это бизнес! И это, как хорошо, так и плохо! Игра идет по правилам современного формата…

…Одним из вечеров, придя после работы к себе в «гнездышко», сварив крепкий кофе, он сел перед монитором компьютера. ICQ, как «коммуналка», было наполнено друзьями, в мозгу пробежало: все на месте.

Глотая горячий кофе, чувствуя ожог, все, же хотелось быстрее выйти на сайт «Одиночества нет». Мелькнула мысль вслух: Может и впрямь, его нет?!

Наконец, он на сайте. Писем нет. От досады выпил до последней капли кофе, поставив в сторонку чашку, в озабоченности взъерошив свои вихри не послушных волос, стал писать письмо ей, Ирине: Привет! Где ты?! Отзовись! Скучаю. Цём, Генрих. Посмотрев пристально на фото адресата, на само письмо, решительно отправил. Тяжело вздохнув, свернул страницу вниз, открыл Ворд, стал работать.

…Ирина, молча, сидит перед компьютером. В поиске набирает ссылку «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ». Вводит логин и пароль. Вот она уже и на своей странице. Она, не веря глазам, открывает входящую почту – письмо от Генриха. – Не может быть! Спадает с уст. Перечитывает. Сердце начинает прыгать от радости. – Он не забыл! Кричит внутренний голос. Ирина срывается и бежит на кухню. Ее мучит голод, ни сколько телесный, сколько моральный, ей хочется – любви!

В кухне кромешная темь.

Войдя на цыпочках, Ирина уверенно шагает к холодильнику, подойдя к нему, она на ощупь его открывает, берет с полочки сёмгу, лимон, достает из хлебницы бородинский хлеб, режет, делает бутерброд, вспомнив, что есть мед, берет на кухонном столе, наносит тонким слоем. Жует, мельком, она обращает внимание на луну за окном. Та – ярко светит.

Ирина в порыве переполняющих ее чувств, идет к окну, на ходу глотает бутерброд, незаметно для себя наскоро проглотив, стряхивает с рук крошки, отодвигает шторку, заворожено смотрит вдаль.

Слышно, откуда-то из глубины квартиры, шорох, шаги… Входит мать, не видя, дочери, в темноте открывает холодильник, берет водку и отпивает из горла.

Ирина её окрикивает:

– Мам, что с тобой?

Мать вздрагивает от неожиданности, смотрит в сторону окна, включает свет.

Дочь стоит перед ней, явно в полном замешательстве. Та переходит на крик:

– Не суйся не в свой монастырь! Плохо мне! Переходит на фальцет: – Тебе не понять! Был мужик рядом, а сейчас его нет… Мать, зло глядя на застывшую, на месте Ирину, с ехидством добавляет: – Хотя?! У тебя их было пруд пруди! Не то, что я, с одним всю жизнь прожила, чужих носков не нюхала… С обидой в голосе, всхлипывая, шепчет: – До меня, вообще, никому дела нет. Идет на выход.

Она рыдает, повернувшись, уже в дверях, бросает на дочь зареванный взгляд, с тоской во взгляде, с укором кричит: – Замуж, уже вышла бы! Сколько можно при мне быть?!

Мать выходит из кухни.

Ирина стоит с окаменелым лицом, взгляд, словно замирает.

Она с обидой оборачивается, смотрит на окно. Радость гасится, на душе камень.

А за окном сплошная темнота, как тень одиночества, её разряжает яркий неоновый свет полной луны.

Войдя к себе в комнату, сев перед компьютером, Ирина, прикусив от боли и обиды до крови губу, стала печатать ответ Генриху: «Меня нет на этой планете, я в длительной командировке. Прости, что практически забыла…»

… Генрих был в том томление и ожидание, что явно отвлекало от работы. Он посмотрел на часы, было за полночь. Надо перекурить! Вслух подумалось им, уже сделал шаг к балкону, и вдруг увидел на мониторе уведомление о входящем письме.

Сорвавшись с места, он через секунду стоял перед ним, в нетерпение ждал появления письма, отчего перехватило дыхание, в мозгу слышался набат, что говорило о чем-то нехорошем, это предвестники страха им не забыты, он его чувствовал желудком.

Генрих бегло перечитал письмо от Ирины, не до конца понимая смысла, игры слов, лишь машинально отметив, что еще не забыт ею, слово «практически», еще не приговор, торопливо набрал: «Я подожду!» Тут, же отправил, чтобы в который раз не стереть написанное в порыве чувств. В горле першило, он облизал сухие губы, это так бывало с ним, всегда, когда сильно нервничал и переживал.

С облегчением вздохнув, ведь он написал, что будет ждать…

Спешно вышел на балкон, перекурить.

Ему, Генриху, все чаще и чаще хотелось думать об Ирине. И это для него, как бальзам на душу, сразу, же становилось внутри тепло, а вокруг уютно. Она заставила ждать, того, что, быть – может, и не судилось дождаться. Но так хотелось верить, что им суждено быть вместе. Она тот единственный вопрос, что буравит недра мозгов, на который до сих пор не получен ответ: Кто она для тебя?! Женщина – тайна! Виртуальность, даже подогревает чувства.

…Он невольно вспомнил, тот вечер, когда они общались по скайпу, в день выписки из больницы, встретить не смог, был за городом, вот и сидели перед компом, глядя друг на друга по– новому, помнится, пошутил:

– А если, я предложу тебе выйти за меня замуж, пойдешь?! На что она, усмехнувшись, с задором произнесла:

– Да, запросто! Замуж, тоже надо хоть раз выйти, пока не за кого было. Игриво, добавила: – Засылай сватов! Генриху, это было подыграно на руку, он не тушуясь, сказал:

– Все еду! Беру замуж! Завтра к Вам, Милая Дама, сватаемся! Или это сразу, же будет – наша помолвка?! Без обиняков! Ты согласна?! Он сказал это, продублировав то, что сказал ей тогда в клинике. Возможно боясь, что тогда она не предала тому значения. Она – больна, а он просто – друг, посетитель.

Ирина рассмеявшись, сказала:

– ДА! Тогда до завтра?! Спешите, не опоздать, товарищ Генрих. Плохая примета!

А завтра?! Стало разлукой. Он банально опоздал на электричку.

И впрямь! Плохая примета!

…Последнее время в ночи Ирина часто вызывала из памяти образ Генриха. Увиденные на близком расстоянии его глаза, кажется, поселились в коморке души, спрятавшись на время, они вдруг решили выйти на просторы, быть – может не замеченными ею.

Как не странно они смотрели на нее, как и тогда в момент признаний, пусть шутя, но все, же в любви. И этот взгляд глаз поглощал ее всю, топил в себе, чтобы она могла открыть их тайну, что лежит на дне. Она с трепетом и тревогой их мысленно рисовала, и в душе щемило, трогало за тонкую, невидимую нить, что натянула между ними судьба.

Войдя, он вдруг вышел из ее жизни, забыв вернуться. Но сердце подсказывало, что он все, же помнит и ждет.

Глупо, наивно! Только сердце не переубедить в обратном. Этот орган решает: БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?!

Так хочется жить и быть счастливой! Для начала! Просто поговорить с ним, Генрихом, как в те дни, не замечая, что между ними монитор – информационная пропасть, и каждый мог бы оказаться не в зоне ПРАВДЫ, а в зоне ЛЖИ. Где откровенность используется для заполнения пустот в твоем жизненном графике, где многих из гостей сети используют, как игроков в игре «испорченный телефон» или, же в «виртуальный секс» – раздевая, поедая объект до кости мозгов, обглодав, как «Сельдь Иваси», выбрасывая, вдруг сказать: «ФИ!» Как не вкусно, дешевка.

Нравы, нравы, нравы…

…Сколько раз, войдя на свою страничку, ею ощущалась тревога и страх – потерять из рук, ту невидимую нить.

Про себя шепча: – Генрих будь на месте! Будь на месте! Я скучаю. Она боялась, что он исчезнет навсегда, вдруг закроет свою страничку.

Ирина не решалась вновь закачать «Скайп», боясь вновь пройти то, что пришлось пройти – страх и терзающую боль, чтобы ее снять – необходимо встретиться и разочароваться с тем, кто доставляет эти страдания, тогда будет проще – уйти с той легкостью, сняв камень с души, прогнав из сердца вон.

А сейчас! Ночи без сна. Вокруг неуютно, серо и грустно, еда не имеет ни вкуса, ни запаха. Чтобы, как-то понять, что ей все, же чего-то хочется?! Она стала, есть сёмгу с лимоном вприкуску с бородинским хлебом и медом. Этот рецепт ей дала Вика, а ей ее свекровь, бывшая их хозяйка квартиры, Анна Петровна. Правда она советовала с 50 грамм водки, но вот пить не хотелось. Аппетит стал лучше. Сон, же?! Где – то гулял вне ее. Но это и радовало! Она могла мечтать. О нем.

С первого дня их знакомства, они вели откровенные диалоги, что вязали из узлов сеть, в которую он и она, попав, не смогли бы выбраться. Сидя перед монитором, они жили, как радостями, так и переживаниями. Сближение душ происходило, так быстро, что ни он, ни она не заметили той невидимой стены между ними. Доходило до глупостей, он мог спросить: – Ты сейчас в чем? Ответ был, как в шутку, так и всерьез: – В нижнем белье. Но вопросы и ответы не были вульгарными и постыдными, ведь здесь перед экраном они были голыми душами, близкими людьми.

Может со стороны покажется, что это перегиб, но иногда с кем-то обсуждаешь и свое «нижнее белье», чтобы в первую очередь, ты смогла, смог бы оценить его качество и чистоту. Но это обсуждается не с каждым встречным и не с озабоченным, а таким, же искренним, близким и похожим на тебя человеком, что являет себя перед тобой совершенно «оголенного» и его не коробит от этого. А наоборот! Он дорожит всем, что касается тебя.

Помнится, они вечерами и ночами болтали, как две сороки, буквально обо всём, сближаясь с каждым слово, правда, отдаляясь, беря таймаут, с каждой точкой.

В такие минуты, она, прикусив с обидой губу, шептала:

– Нет, не сейчас! Мне надо тебе еще много рассказать! От обиды, что он ушел по-английски, а он именно так исчезал из сети, у нее на глазах появлялись предательские слёзы.

Злясь, она тоже выходила из сети. Давая себе слово, что неделю не подойдет к компьютеру.

Но только за окном серел рассвет, Ирина, тут, же включала комп и выходила в интернет, ставя в поиск ссылку «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ».

Ей страшно хотелось встретиться, посидеть, поболтать перед работой, настроиться на позитив, ведь он и она жили в воображаемом мире – добра, люби и счастья. Мир был прорисован их слепыми душами, тем хотелось – красоты, гармонии и чувств.

И могли описать все, вплоть до ощущения прикосновения до кожи, и они, он и она, были их поводырями. Шли бок о бок. И боготворили то, что им давалось так легко и просто! Ценилась, та – доступность в мир красок и грез через воображение. В этом мире они жили тогда в те дни: душа в душу, сидя перед монитором, в кажущейся тишине.

Они слышали мир через стук сердец. Во время ожидания очередного ответа, в ушах ощущался шум, что говорил об одном, тебе не безразлично, что он может написать. Наверное, на подсознании, ждалось, определенно одно, сказанное через форму ответа: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

Каждый вне связи, немножко скучал, торопил час той встречи, что навсегда сблизит их. Написав: «Я назначаю встречу любви!»

Думал, ли он о ней?

ДНЯМИ РАНЕЕ…

Людмила Обухова, как Генеральный директор – член совета директоров и совладелец журнала, просто перегружена навалившейся на нее работой – рутиной нескончаемых дел и бесконечных тревог. Она сидит в своем кабинете, с кем-то резко разговаривает по телефону, напоминая, что скоро выход номера журнала. И они должны отразить, как можно реалистичнее, новую рубрику – «Они – среди нас». Ей, Обуховой, хотелось бы в данной рубрике приблизить «звезд», известных людей, как можно ближе к народу, как к потенциальному читателю, чтобы их встреча тет-а-тет произошла на расстоянии глаз, напоминая и заостряя, что это станет «коньком» журнала.

Она, упрямо настаивая, столько раз отстаивала свое мнение, что их, звезд, не надо отторгать от всех нас, отчуждать «Рублевкой». Ведь каждый из них – такой, же человек, только более успешный.

К ней заходит дизайнер, у него в руках эскизы и несколько готовых макетов.

Людмила Ивановна кивает, заканчивает разговор. Идет к нему, берет в руки эскизы и макеты, остается не довольной, швыряет на пол, кричит, что выпуск «горит». Тот, собирая, брошенный ею на пол его продукт мысли и труда, пятясь, выходит.

Она, же провожает ее испепеляющим, суровым взглядом. Ей он кажется похожим на далеко – не профессионала, в нем явно на лицо – отсутствие хватки и вкуса.

В который раз, она, Людмила, сидит в полном одиночестве со своими мыслями, кроме нее в редакции, как ей кажется, так никто и не радеет за репутацию журнала.

А она так радовалась появлению в коллективе Генриха, возлагая на него большие виды…

Да, с его появлением наступила новая жизнь, начался новый ритм, даже между ними начал прорисовываться служебный роман.

Как ей казалось: быть – может, он даже влюблен в нее…

Казалось…

Почему-то, он в чем-то ей, завидуя и негодуя, ревнует ее к той, же работе. В последнее время, стал удаляться от нее, избегать встреч, пить наедине. Но глядя на все это со своей колокольни, внутренний голос кричит, что ее это уже не волнует, она ищет рынок – поле активации своему детищу, журналу, а на остальное ей наплевать с той, же большой колокольни.

Да, ей это трудно удается. Нет идей не в слове, не в дизайне. Вот, она и ходит понуро, впадает в панику, депрессию, срывается то на Лену, то на того, же Генриха.

Уже, и ей кажется, что выпуск номера трещит по швам, если вот – так, из – за не профессионализма задерживается. И ей, Людмиле, стыдно перед коллективом, ведь сотрудники верили в ее мечту – идею фикс.

И до сих пор…

Они, как могут, пробуют внедрять новые взгляды, только никак не нащупают ту тонкую нить – беспроигрышного успеха.

Кажется, все для этого сделано, столько обговаривалось, столько вносилось перспективных предложений.

Наконец, и Генрих, словно очнувшись, вышел из застоя, по его словам, он находит то, что может поднять рейтинг журнала. При содействии дизайнера, объединившись с ним, они проявляют свои способности, как могут. Но выход номера на плаву: Быть или не быть?! Но так хочется бороздить океан – информационного пространства…

Столько дней, как она, Людмила замкнута в себе.

Генрих, казалось бы, видя удрученное состояние своей вдохновительницы, своего босса, сознавая, что деньги и ее в том числе, вот-вот пойдут коту под хвост, все, ж старается ее приободрить. Но это, как-то с его стороны отчужденно, нет той вспышки, что-то в нем погасло, даже в отношениях с ней. А так хочется той заботы с его стороны, что она ощутила, буквально, двумя неделями раньше…

Он у нее на квартире, сидя на диване, искоса наблюдая за ней, пишет, рисует наброски макета журнала. Предлагает взглянуть.

Но Людмиле не до него, как ему всегда казалось, она вечно чем-то не довольна.

Это ей кажется не тем, это не то, что ей хотелось бы открыть глазам читателю. Она отмахивается, сидя за компьютером, в укор, бросая:

– Не мешай, я занята!

Он настаивает на своем, чтобы она посмотрела, то, что он набросал. В порыве Людмила все, ж берет в руки рукописи и эскизы. Они ее поражают смелостью слова и дизайном. Людмила сразу, же преображается на глазах, кружится на кресле, смеется, радуется. Это, то, что нужно для номера. Она кричит:

– Здорово! Люкс! Срывается с кресла, подбегает к нему, целует, шепчет: – Гений! Утром следующего дня отдает весь материал на доработку.

Она вздыхает, думая: «Как тяжело вести детище от «а» до «я»!»

И как ей кажется, что вся тяжесть на ее плечах.

Ей становится тошно и одиноко. Она, включает компьютер, входит на свою страницу на сайте «Одиночества нет», смотрит – писем нет.

Стук в дверь. Людмилу возвращается из лабиринта мыслей в сегодняшний день. В кабинет входит Генрих. Она ему говорит, что все идет по плану. Завтра на совете – директоров, надо предоставить готовый материал. Спрашивает:

– Надеюсь, ты все подготовил?!

Выходит со своей странички. Он кивает.

Видя включенный компьютер, подходит, вызывает свою страницу. В закладках под фото Ирины, показано, что она на сайте. Он выходит со своей страницы. Не прощаясь с Людмилой, пулей вылетает из кабинета.

Та ничего не понимая, смотрит с обидой ему в след. Подумав про себя, что наверное, пошел в кафе за допингом, понимая, что с ним, определенно, что-то происходит, может – быть боится ей вслух сказать, что она ему, как женщина не нужна…

…А так хотелось тепла, но его нет, так как по коже пробежали мурашки, что только подтвердили, что она – одинока, никому не нужна…

Она испугалась своей промелькнувшей мысли: Быть – может, она фригидна?! И не знает, как надо любить?

Людмиле стало страшно. Она вновь вышла на сайт, на свою страничку, стала смотреть мелькающие лица, многие из них – счастливые. Это вселяло веру, что и она станет счастливой – не сегодня, так завтра…

– Обязательно стану счастливой! Я так хочу! Прошептали вслух ее губы…

Генрих, вылетев из кабинета Обуховой, промчавшись по лабиринтам здания, уже на выходе, на парковке, для себя решил, что он сейчас должен уединиться с интернетом, однако, домой ему ехать не хотелось. Его начала подавлять своей мощью пустота.

В нем происходили перемены, он их ощущал, это как радовало, так и чуточку напрягало, что-то новое зарождалось именно в эти минуты свободы.

Генрих открылся себе самому, что до безумия скучает по Ирине. И так хочется встретиться с ней, хотя бы в сети. Он сел в машину.

Был вечер, поэтому город в блеске иллюминаций был сказочным. В воздухе ощущался запах романтики.

Ирина, как не странно, тоже ждала его появления на сайте «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ».

Ею был сделан шаг навстречу судьбе, теперь она в муках: правильно, ли она сделала, что написала?! Невольно или сознательно?! И то и другое вместе! Ей в тот момент хотелось крикнуть в пустоту, и она не нашла лучшего, как просто выйти в интернет и оставить крик в сети: Я ВЕРНУЛАСЬ!

Влетев интернет-кафе, Генрих нашел тихое местечко, для того, чтобы уединиться за компьютером. Хотя в нем сложно найти тихое местечко, так как по вечерам всегда в таких заведениях шумно, они полны звуков.

Сев на кресло перед монитором, он начал нетерпеливо водить мышкой, стучать клавиатурой. Наконец вошел на свою страницу. Чтение было скрупулёзным, хотя и двух слов. В ушах звенело, он отчетливо стал слышать мелодию, а это говорит о том, что его душа от счастья напевает. Он прочитал: – Я ВЕРНУЛАСЬ!

Переведя дыхание, вновь прочел, чтобы как-то сосредоточиться, понять сущность двух слов, написанных Ириной.

Скатившаяся по щеке скупая слеза, дала понять, как она ему дорога.

Мозг стучал, переходя на крик – она была рядом! Образ Ирины вмиг заполнил пустоты в его мире.

Генрих, почесывая затылок, шептал: – Подожди! Подожди! Не исчезай! Он был пьян от нахлынувших эмоций! Она рядом, вернулась! Облизав сухие губы, ощутил привкус виски. В голове кружилось. Генрих, стал торопливо набирать письмо: «Не исчезай! Назначаю встречу! Где, когда?!»

Письмо было отправлено.

Выйдя со своей страницы и из сети. Он, пошатываясь, пошел к направлению выхода. Генрих шел и бормотал: – Вернулась. Вернулась.

На улице был ливень.

Он промок до нитки, пока шел к машине, но этого как будто бы и не замечал, ведь про себя разговаривал с ней, со своей мечтой.

Сев в машину, стал кататься по проспектам и площадям, тихим улочкам Санкт– Петербурга.

С самого существования, город на Неве строили талантливые архитекторы, инженеры, влюблённые в идею Петра Первого «Окно в Европу». И каждый, будь – то русский или иноземный зодчий, оставил след своей культуры.

Санкт – Петербург стал «Градом – веротерпимости», межнациональным городом, рядом по соседству с русскими уживались – немцы, финны, шведы и многие другие, как и задумывал Великий Петр. И во всем облике откладывалась, как строка в поэзии, та гамма красок, ритм…

Главная магистраль, Невский Проспект, вносит собой масштабность – русского духа и раздолья. Множество памятников старины составляют великолепные ансамбли, такие как – Дворцовая площадь с Зимним дворцом, наряду со зданием Главного Штаба, а также Исаакиевский и Казанские соборы, наконец, Петропавловская крепость, Адмиралтейство, стрелка Васильевского острова.

И как символы Санкт-Петербурга перед глазами предстают – сфинксы на Университетской набережной, памятник Петру, Смольный собор.

Видя всю красоту города, внутри распирает от гордости, что Ты – Русский человек, наследник задумки Петра Первого.

Приехав домой, Генрих наскоро принял душ, не включая света, лег на диван, он переосмысливал события сегодняшнего дня. В мозгу стучало: ОНА ВЕРНУЛАСЬ…

Одиночество и темнота его, уже не пугали.

В памяти виртуальные свидания с ней, Ириной. Вспоминая их, он мысленно улыбался, словно он сейчас общается с ней. Судя по искрам глаз, ставился вопрос: А помнишь?!

Быть – может, она действительно сейчас задает ему такой, же вопрос?!

Он осознавал, что трепетать от слов, можно и без телесных прикосновений. Слова намного нежнее рук. В конце – концов, ими мы описываем свои чувства, запах его аромат и нежность.

Это наваждение! От него можно и впрямь забыться, потерять рассудок. Полностью кутаясь в объятия меланхолии уйти от реальности в свой волшебный мир грез, чудес, сказок.

Генриху хотелось принять все таковым и решить для себя, что теперь все будет по– другому. Пережитые страдания, страх, теперь его не коснутся, ни в кое мере. Он нашел то состояние счастья, запомнив, будет жить, только счастливым!

В порыве чувств, встал, включил комп, вышел на балкон, оперевшись плечом стекла, невольно поймал в его отражение взгляд глаз, они были счастливые – томные, спокойные. Прикурив, Генрих смотрел вдаль, в ночную гладь города.

Он не мог уйти от мысли, что последние месяцы, были испытанием, он думал о ней, Ирине, не имея на то права. Была потребность именно в ее обществе, хотелось делиться сокровенным, только с ней. Он крепко держал, ту нить между ними, боясь, что она оборвется.

Да, он был свободный мужчина…

…Возвращаясь в ночи, прогуливаясь вдоль канала, он проходил мимо домов, где стены подпирали «ночные бабочки», зазывавшие своими роскошными телами, только в них не было очертаний женщины из мечты…

Войдя с балкона в комнату, он сел перед компьютером, зашел в сеть интернета, выйдя на сайт, набрал логин и пароль. Секунда и в глазах стало мелькать – уведомление о письме. Он открыл. Письмо от Ирины. Она написала коротко: – Я подумаю!

Он встал, пошел на кухню, сегодня ему точно будет не до сна.

Найдя на полке холодильника банку пива, Генрих его тут, же осушил, мучила жажда, но скорее всего не влаги, а чувств. Он подошел к окну, стал наблюдать за звездным небом.

Вернувшись в комнату, напечатал: – Я подожду!

А в это время, Ирина, тоже не могла сомкнуть глаз. Сняв компьютер и клавиатуру со стола, установив на ковре. Спешно побежала в кухню, найдя на полке в холодильнике бутерброд с семгой, темное пиво, решив, что надо поддержать в себе хорошее настроение, налив в стакан пиво, смакуя по ходу, отпивая маленькими глотками, на цыпочках пошла в свою комнату.

Сев перед монитором, поедая бутерброд, запивая пивом, выйдя на свою страничку сайта «ОДИНОЧЕСТВА НЕТ», стала набирать: – Я думаю!

Они словно, были вовлечены в новую игру, Генрих, ответил: – Жду!

Он не выключая компьютер, пошел ложиться спать, под действием пива, как не странно сон пришел, незаметно.

Ирина, мысленно улыбаясь, поднявшись на диван, смотря на горящий монитор, незаметно заснула.

ВЧЕРА…

Генрих очнувшись, протирает глаза, теребит волосы. Встает, идет к компьютеру, на сайте никого…

Умывшись, позавтракав, одевается, обувается. Вспоминает, что он явно что-то забыл – выключить компьютер.

Идет к нему, машинально хочет отключить, но мелькает уведомление – письмо.

Он открывает. Оно от Ирины – номер мобильного телефона.

Генрих улыбается краем губ.

Выключает, спешит к выходу.

Звонит мобильный телефон.

Он вынимает из кармана телефон, включает, слушает.

Звонит Людмила, просит, чтобы он срочно был в редакции.

Генрих говорит, что уже выходит, оглядывается, вновь улыбается уголками губ, теребя волосы, выходит из квартиры.

Через минуту, уже сидит в машине, мчится, ему знакомыми проспектами и улицами…

…В редакции рабочая атмосфера – повсюду оживленность.

Уютный с приглушенным светом бар. У стойки на винтовом стуле сидит секретарша, Леночка. Она наскоро дожевывает пирожок, запивает чаем.

Барменша, молодая женщина, раскованная брюнетка с короткой стрижкой, скрупулезно трет чашку под кофе, делает это показательно для глаз секретарши, с искорками отвращения к той.

Секретарша перехватывает взгляд, поправляя поникшую грудь, одну-другую резко, зло обращается:

– Ну и что, ты во мне нашла такого интересного, а? Я не «МОНА ЛИЗА». С вызовом: – В рот смотришь, как – будто я рубль тебе должна. Она испепеляюще стреляет взглядом, констатируя: – Замуж, тебе пора, девка! На мужиков смотреть нать! Уже мягче, панибратски: – Голодные мы! С утра не завтракавши, тупье – мое! Кофе наливай! Спешу, я!

Идущий по холлу бара Генрих, невольно стал свидетелем этой сцены, он даже приостановился в изумлении: какая злая молодежь.

Барменша наливает Леночке в чашку кофе, та забирает, исчезает с ним, не заметив присутствия Генриха.

Ярко освещенное фешенебельное помещение с множество маленьких диванчиков, на стенах большие фотографии знаменитостей.

Дизайнер журнала с интересом рассматривает гостей, которые пришли на фотосессию.

Среднего возраста мужчина, по виду похож на старичка, в потертом костюме, двадцатилетней давности, небрежно причесан на пробор, панически озирается вокруг, он как не странно тоже известная личность в прошлом, вот кто-то подсуетился, дал задание написать о нем в глянцевом журнале.

Неожиданно входит Генеральный директор журнала – Людмила Ивановна Обухова, как всегда красивая, одета роскошно, но в тоже время по-деловому.

Девушка на ресепшн вскакивает, с почтением в голосе говорит:

– Доброе утро, Людмила Ивановна.

Та мило, приветливо улыбается гостям, те радушно кивают.

Влетает распаренная секретарша, взмыленная с кофе в руках. Нос к носу сталкивается с Обуховой, чтобы выйти из неловкого положения, напоминает:

– Звонил врач-дерматолог. Примет в 13.00. Тут, же переходя на шепот, добавляет: – Вам с утра, уже 2–3 раза звонила Ваша мать. Отдает в руки той кофе. Проносится через холл, на свое место. Людмила Ивановна отпивает отданный ей кофе, сопровождает ту возмутительным взглядом.

Генрих, только что вошедший, с укором смотрит то на девушку с ресепшн, на оглянувшуюся Леночку, стоящую у своего рабочего стола. Он решается незаметно выйти, чтобы не получить взбучку со стороны Людмилы.

…Резко звонит мобильный телефон…

Людмила Ивановна отдает кофе девушке на ресепшн, роется в сумочке.

Все присутствующие переглядываются.

Старичок угловато пожимает плечами, с виноватым видом решается подойти к ней, но тут, же махнув рукой, идет садиться в кресло, шепчется с соседкой.

Старичок немножко нервничает в сложившейся ситуации, чувствует себя неловко, вроде бы, как пришедший не ко времени.

Людмила Ивановна достает из сумочки телефон, меню выписывает «МАМА»

Достаёт гарнитуру Bluetooth, нажимает на гарнитуре кнопку соединения.

Прикладывает руку к груди, извиняется кивком головы, выходит в коридор.

Слышно, как спускается лифт. Кабинка, со стеклянными дверями поравнявшись с этажом, останавливается.

Людмила Ивановна порывается сделать шаг, чтобы войти в кабинку лифта.

Но её останавливает дизайнер, выросший, как извне, одергивая за руку. Он неуклюже теребит в руках вариант обложки журнала, старается что-то сбивчиво сказать:

– Я понимаю, наш журнал, он о досуге известных людей, прогон темы о «Блестящих с РУБЛЕВКИ»… Маячит перед ее глазами, забегая на шаг вперед перед ней, размахивает макетами. – Но надоело, же всем слюну пускать на страницы журнала. МАРАЗМ! Ничего светлого! ОДИН БЛЕСК, а мы вроде бы, как все живущие в тени: «ГОЛЬ – ПЕРЕКАТНАЯ».

Она вымученно всматривается в его лицо, хлопает по плечу, требовательно произносит:

– Я тоже так думаю! Работать надо, батенька, чтобы не пускать слюну. Работать! Прежде всего, над собой. Не нравитесь Вы мне, сегодня, растрёпаны и не аккуратны. Дизайнер, отшатывается, с испугом всматривается в её лицо, напряженно пытается понять смысл ею сказанных слов.

Он порывается что-то пояснить, поправляет съехавшие вниз очки на переносице. Она жестом приостанавливает порыв.

Отмахивается головой, вслух холодно произносит:

– Займитесь! Мне Вами заниматься, к сожалению некогда, извините!

Слышен скрип, вновь прибывающего лифта.

Она отворачивается, входит в лифт, исчезает в подъеме.

Людмила выходит на своем этаже, заходит в свой кабинет. Он по последнему слову дизайна с выходом на комфортабельную террасу.

Возле большой стены стоит кожаный диван, посередине стол, за ним винтовое кресло, рядом со столом два кресла для гостей. Около окна стоит экзотическое растение в массивном горшке.

Она увесистым шагом шагает по кабинету, резко бросает сумочку на стол.

Вслух суетливо поясняет:

– Прости, только что вошла в свой кабинет, одну секунду, бегло просмотрю бумаги. Людмила пересматривает бумаги.

Резко открывается дверь, вальяжно входит, как к себе в кабинет, главный редактор – Генрих. Он проходит к столу, обиженно говорит:

– Мамочка! Почему опаздываем? В шутку, с ехидством в голосе присовокупляет: – Ты мне изменяешь, если я не знаю причину твоего отсутствия на работе. Генрих смотрит на часы, стучит пальцем по циферблату. С сарказмом в голосе спрашивает: – А, сдача журнала, как всегда на мне?! Если ты плохой директор, то зачем мне это надо, а?! Подходит к ней, хочет сесть в кресло, пытается посадить ее к себе на колени. Она изворачивается, уходит на террасу.

Он с безразличием падает в «долгожданное» кресло.

Людмила Ивановна в глубокой задумчивости стоит на террасе смотрит вдаль.

К ней подходит Генрих, пытается обнять. Она его отталкивает.

Он разворачивается, не оборачиваясь, машет жестом назад «Прощай», на ходу говорит:

– Я тебя больше не люблю! Мы поссорились навсегда. Не звони мне, «Снежная Королева»!..

Он исчезает в проеме двери.

Его влекло в рутину города на Неве, кажется, что он его принял, подсказывает, как в нем жить, а жить надо – свободно.

Он зашел в ближайший уютный ресторанчик, каких в последнее время, стало так много, что, уже не обращаешь внимания на их влекущие названия. Войдя, сразу, же оценив современный интерьер обстановки, ощутив уют и комфорт своей эпохи, а не провал в 19 столетие, внутренне успокоился, все говорило, что голодным здесь он, уж, точно не останется. Запахи были знакомыми и родными, так как этот ресторанчик славился русской кухней.

Генрих, перехватив взгляд девушки – администратора, предугадав ее желание найти ему свободное место, охотно согласился, последовав за ней. Сев у окна за столик, он испытывал чувство голода. Глядя на расторопно идущую к его столику официантку, мысленно ища в памяти нужное меню блюд, про себя соглашаясь с ним, уже стоящей перед ним, смело сделал заказ. И пусть это банально, по – старинке, но и им проверенная доза – 200 грамм водки. Мило улыбаясь глазастой девчонке в коротенькой юбочке, присовокупил к заказанному солянку по– московски, отдаваясь желанию агрессивного желудка, уже чтобы заполнить пустоту в душе – впечатлением праздности, все, же боясь быть осмеянным, девушкой официанткой. В ее состав входят следующие ингредиенты: мякоть копченого гуся, квашеная капуста, соленые огурцы, репчатый лук, грузди соленые, оливки и всё это на мясном бульоне. Сказка! Дико в простоте, но вкусно! А главное! Весь джентльменский набор – закуски под водочку.

И пусть это кажется извращением, но хотелось – всего много и насыщенного. Наверное, было истощение от жизненных перипетий, и не только моральное. Хотелось расслабиться, размягчить извилины, чтобы наконец-то, появилась бы, та долгожданная «белая полоса». И по этому поводу, не грех быть немного в пьяном угаре, стирая черные и серые пятна из своей жизни, рисуя будущее в ярких и красочных тонах. А почему бы и нет?! Когда-то и они рисуются нами или нам кем-то свыше…

Да будет так! Да здравствуют белые полосы в нашей жизни!

Напившись, наевшись, наконец-то, он освободился от мыслей, что жизнь – серый ком… Генрих, вдруг осознав, принял, что она, жизнь – прекрасна!

Он свободен, больше он не войдет в стены редакции. Где он в дальнейшем будет работать? Генрих пока еще не знает, но ему так легко и комфортно в жизни, словно сброшены цепи и разрушилась между ним и будущим стена, сравни «Берлинской»…

…Он был в ванной, когда позвонил Борис и начал изливать душу, что он устал жить не своей жизнью, прятать свои отношения с Мадам Помпадур. Она прекрасная девушка! Вот немного приболела, так он ее лечит, а она, капризуля, не хочет пить витамины…

И вообще ему нравится то состояние влюбленности, пусть в настоящую стерву, но и она, кажется, любит его, Бориса, вот и сейчас кусает своими острыми зубками за ушко.

Им нравится жить свободно дыша. Как бы, между прочим, спросил:

– Как дела?! Генрих ответил:

– Уволился.

На что, Борис громко рассмеялся и сказал:

– Нам бы – Вам! Все к лучшему! Он признался, что ему предложили должность – креативного продюсера на русскоязычном телеканале в Германии, и что он согласился. А стало быть – квартира в распоряжение Генриха и бывшая должность, тоже его. Он, Борис, договорится! Передав привет от Мадам Помпадур, откланялся.

Генрих с облегчением вздохнул, кажется, его жизнь хочет наладиться. Про себя подумал: «Не бывает – худа без добра!»

Он входит в зал, спеша идет к столу, садится на кресло, включает компьютер. Сидит в ожидании загрузки.

Звонит мобильный телефон.

Он смотрит на монитор «ИРИНА»… Генрих удивлен, резко включает телефон, слушает…

– Ты почему не перезвонил?! Когда приедешь?!

Он улыбается, не веря своим ушам, тихо, вкрадчиво спрашивает:

– А, ты меня еще ждешь?!

– Всегда! И все-таки: почему мне не перезвонил?!

Генрих, замешкавшись, с мольбой в голосе говорит:

– Прости, родная, неурядицы на бывшей работе.

Ирина с тревогой:

– Почему на бывшей, ты уволился?!

Он с облегчением, признается:

– Да, я уволился из-за тебя.

Ирина с иронией:

– Из-за меня?! Я, же в Москве, а ты…

Она умолкла.

– Я в Санкт-Петербурге. Я устал жить вдали от тебя. Я соскучился. Пригласи меня!

Ирина смеясь, коротко, шепчет:

– Жду!

Он в ответ крикнул:

– Еду! Спасибо что не выкинула из памяти мой телефон и меня. Я люблю тебя! Рейс сброшу в СМС.

Выключает телефон, с горящими глазами смотрит на монитор, вводит в поиск – ЗАКАЗ АВИАБИЛЕТОВ.

Делает заказ, получив подтверждение о заказе, сбрасывает СМС Ирине.

…В салоне самолета ощущалось беспокойство стюардессы. Она нервничала, пытливо, всматривалась в лица пассажиров, то и дело посматривала на кабинку пилотов. Обеспокоенная мамаша, успокаивая малыша, не выдержав натянутой ситуации, спросила:

– Девушка, простите, почему нас так долго не принимает Москва?! Та тяжело вздохнув, со страхом в голосе произнесла:

– Не открывается шасси. Потом опомнившись, глядя на перепуганную мамашу и вслушивающегося в их разговор, Генриха, силясь улыбнуться, с гордостью сказала: – Вы не переживайте! У нас отличный командир! Покружимся кружок, другой и сядем. И незаметно, как ей казалось, для глаз посторонних перекрестилась. Улыбнувшись, качая бедрами, поспешила в кабину пилотов.

Генрих не выдержал неизвестности, стал набирать номер на мобильном, раздался сигнал соединения, и перепуганное:

– Алло, Генрих?!

– Ты меня еще ждешь?! Спросил он с волнением в голосе. Она крикнула: – Да! Прилетай, уже скорей! Генрих все в том, же волнение, попросил: – Только дождись, Родная! Не уходи!

– Подожду! – Связь исчезла.

Генрих испуганно посмотрел по сторонам.

Ирина, тоже сидя в зале ресторана, была до крайности взволнована, она, сорвавшись с места, подбежала к витражам, с тревогой всматривалась вдаль сквозь стекло. На улице лил сильный дождь. Точка, то открывалась глазу, то исчезала под занавесь ливня.

Погода явно истерила, словно ставила последний препон на пути к их встрече, пугая, что она может и не состояться, как и предыдущие. Ирина, прикусив губы, сжав кулачки, про себя, с мольбой в голосе, шептала: – «Господи! Спаси, сохрани, помоги! Не разлучай нас!»

Ирина невольно вспомнила, как с радостью спешила в аэропорт Домодедово, словно мчалась на свое первое свидание, наверное, все, же которого так и не было по-настоящему в ее жизни. Она, пряча улыбку, стараясь быть серьезной сидя в салоне такси, боясь смутить водителя, с интересом рассматривала Москву, как никогда открывшуюся глазам в ином облике.

Водитель, словно предугадывая ее мысли вслух, спешил, осторожно лавируя в потоке машин. Чувствовались заторы, но он как-то умудрялся пробиться сквозь ряды машин, выезжая на трассу.

Ирина этой ночью не спала, перед закрытыми глазами рисовалась картинка их свидания…

… Они в гостиничном номере. Он идет к ней, подходит, обнимает, она, выскальзывая из его рук, пальцем у рта, дает понять, что не стоит спешить, хотя их сердца колотятся, готовые выпрыгнуть на свободу из-под диафрагм. Их распирает любовь. Он, в порыве беря ее руки, целует, шепчет:

– Ну, куда ты? Постой! Я так долго шел к тебе. Генрих просил ее простить, то нелепое опоздание и его трусость, сделать второй шаг к их любви, шептал, что никогда не забывал ее глаз, они были даны ему в укор, чтобы осознав потерю, все исправить своими, же руками. Он ужасался, что чуть не разрушил свое счастье, теперь, же оно в его руках. Ирина ему призналась, что тоже жила в терзаниях и муках, что ужасно скучала.

Но, тут, же, она, выпорхнув, побежала в ванную комнату, оставив его наедине со своими мыслями. Было слышно, как доносится до слуха шум воды. Его это трогало до глубины души, говоря, что, наконец – то, она рядом, но войти, он не смел, боясь все этим испортить. Ведь их знакомство было, практически, по интернету. То, что она пережила излишние трагедии, он заметил, как факт, читая по ее глазам. Как ему казалось, не стоит опережать события.

Однако! Она томилась в ожидание, принимая душ, ей хотелось, даже более – того, ей казалось, что он сейчас без стука откроет дверь и войдет…

От этой мысли Ирина купалась не как под струёй воды, она купалось в блаженстве своей мечты. Все ее женское нутро ждало его прикосновений, необузданной ласки, и как не странно она хотела быть в его объятиях, как любящая женщина, испытать то, что чуть не потеряло. Женское счастье!

Но вот, струя воды иссякла, накинув полотенце, она вышла из ванной. Он стоял у двери. Взяв ее на руки, он отнес на кровать. Аккуратно с нежностью, кладя ее, он неистово с трепетом целовал, еще влажное тело, его губы становились более чувственными и поцелуи пылкими, отчего вздрагивало Иринино тело. Секс был просто умопомрачительным для двоих, им казалось, что они слились в одно целое и стеснение напрочь откидывалось. Были глаза напротив, запах, сводящий с ума, сплетение рук, сплетение ног…

Ирина сквозь сон, слышит сигнал будильника на мобильном телефоне. Она неторопливо, с ленцой открыла глаза.

Дымка рассвета внесла дискомфорт. Ирина поняла, что к этому надо еще прийти, но так хотелось быстрее, непременно сегодня…

Она, выскользнув из-под одеяла, направилась в ванную комнату.

Как-то, между прочим, попав под струю теплой воды, в голове промелькнула назойливая мысль, а может быть сон вещий?!

Ей хотелось бы, чтобы он видел ее сейчас в самом откровении, ей даже кажется, что он смотрит на нее, пусть из той реальности, как не странно, Ирина ощущает кожей взгляд его томных глаз. Почувствовав истому, она стала массировать свои груди, ловя губами капли воды. Пар от горячей воды, обволакивал ее с ног до головы, словно его дыхание. Ирина ощущало блаженство, ей было в кайф. Дотронувшись до рычага холодной воды, попав под поток холода – здравомыслия, она пришла в себя, но все, же при этом, отметив, что сегодня непременно он ее увидит в самом откровении. Выйдя из-под струи, накинув полотенце, с кокетством посмотрев в зеркало, улыбнувшись, сказала:

– Ты будешь моим, а я твоей! Вздернув носик, качая бедрами, вышла из ванной.

Зайдя к себе в комнату, начала рыться в ящиках, в поиске нижнего белья. Все казалось не подойдет для сегодняшней встречи.

И вот, наконец, под руку попался миленький гарнитурчик, бледно-салатового оттенка. Ажур а ля! Критически оценив, приложив его к себе, поняла, что это– то, что надо. Озорно подумав: «Чем не девушка – весна?!»

…Их в этот момент объединяли одни и те, же мысли.

Проснувшись утром, Генрих только и думал о ней. Он прибывал в стадии выхода из тени одиночества, сознавая, что есть человек, которому по-настоящему хочет посвятить всего себя. Накатилась странная тоска и печаль, в груди ощутил тянущую боль, и в момент, что-то внутри стало прыгать как на тоненькой гелиевой нити, подобие желатина, это было сердце, оно ощущало некую тревогу и радость.

Ирина заполнила все пустоты в его жизни, овладев его сознанием и окружающим миром. Она предстала ВЛАСТИЛИНКОЙ КОЛЕЦ, как магнит вбирала все, что принадлежит ему. Не было ни на йоту сомнений, что Ирина – его женщина!

Придя к такой мысли, он встал с постели, пошел под душ.

Попав под струю прохладной воды, он думал о ней. На подсознание также хотелось, чтобы и она думала о нем.

Он, касаясь руками своего мокрого, скользящего тела, увлечённый мыслями о ней, вдруг неосознанно стал мастурбировать, словно это она касалась него, овладевая его помыслами и действиями. В момент снятия перенапряжения, увлечённый игрой фантазий, он ощутил ее дыхание, близость, от чего прочувствовал всеми фибрами неописуемый оргазм.

Придя в себя, умывшись крупными каплями воды, смыв с себя свое прошлое, понял, что это прелюдия к любви, что назначила встречу с ним на сегодня. Улыбнувшись, выключив воду, накинув полотенце. Вышел из ванной. Одевшись, поехал в Пулково.

КАЖДЫЙ ИЗ НИХ СПЕШИЛ СУДЬБЕ НАВСТРЕЧУ!

Она заблаговременно выехала, чтобы не дай Бог, разминуться с Генрихом, чтобы теперь не оказаться ей виновной в их разлуке.

Водитель предстал тем проводником на пути к встрече с ним, Генрихом.

Он то и дело выкрикивал в адрес других водителей, что, как ему казалось, не управлять машиной. Не ходу резко тормозил или додавал газ, мимикой и жестами призывал всех «не правильных» к порядку, на нерадивых, просто, как говорят «спускал собак», крыл отборным матом. Спустив пар, он старательно, сугубо по правилам вел машину, глядя в зеркало, ища поддержки со стороны Ирины, бубнил, – Я не новичок! 20 лет за баранкой. Не то, что некоторые…

Он кивал головой вперед или влево, вслух добавляя:

– У меня права союзные…

Ирину это не досаждало. Она была в хорошем настроение, думала только о хорошем, о встрече с Генрихом. Мягко льющаяся музыка в салоне настраивала на позитив.

Она посмотрела на часы, вздохнув, отметила, что где-то через 40 минут они будут в Шереметьево – D. Время пролетело незаметно.

Вдали уже виднелось здание аэропорта.

Водитель, лихо провел маневр заезда, и они уже были чуть, ли не вплотную у терминала. Казалось, что тот, как у себя дома. Он по ходу из открытого окна, вежливо здоровался с незнакомыми ей людьми.

Наконец они были на месте. Она вышла из такси, расплатилась с таксистом. Кивнув ей, он мгновенно исчез из поля зрения, оставляя за собой клубы пыли…

…Кофе уже несколько раз ею был испит…

Ирина встала из-за столика.

До ее слуха дошел строгий голос дикторши, что объявляла о задержке рейса FV117 Санкт– Петербург – Москва. Она, тяжело вздохнув пошла в зал ожидания.

Неожиданно ее отвлек звонок. Звонила Вика, спрашивала, как и что?!

Ирина сетовала на задержку рейса, говоря, что ее трясет, она боится потерять его снова.

Вика стала щебетать, что это очередное испытание и его необходимо им пройти, но после этого они обязательно будут жить счастливо.

Это немного отвлекло от назойливых мыслей, что не дай Бог, что-то случится?!

Подруга доверительно рассказывала о своих новостях, что она утром почувствовала, что беременна и они с Гошей рады этому предстоящему событию. Ирина, как могла, стараясь проявить дружелюбие, поздравила с перспективой быть матерью.

Ее пустоты были заполнены страхом. Задержка рейса не бывает беспричинной. В голову лезли разные мысли. А ведь, еще утром, она была счастлива, как ни когда.

В который раз, про себя отметив, что нельзя радоваться раньше времени, все может измениться не в лучшую сторону.

А так хотелось быть счастливой!

Из глаз покатились слезы. Она стояла и слушала щебет Вики, что тараторила обо всех своих радостях и переживаниях, заполняя досуг, так как ехала в электричке на работу.

Ирина, стоя, слушала, глотая слезы.

Наконец до слуха стали доходить слова, что самолет следующий рейсом FV 117 Санкт-Петербург – Москва идет на посадку.

Сорвавшись с места, Ирина помчалась к терминалу, на ходу скороговоркой радостно говоря:

– Прости, Викусь! Он прилетает!

Выключив мобильный телефон, она опрометью побежала к входу в зал ожидания.

…Все находящиеся в салоне самолета испытывали напряженное ожидание.

Стюардесса, мило улыбаясь, сказала, что Москва дала добро, они идут на посадку. Ребенок проснувшись, не мог понять: чему радуются взрослые дяди и тети, друг другу улыбаясь. Он посмотрел на тетю стюардессу, та ему подмигнула и спросила:

– Ну, что будешь летчиком?! Мальчик, категорически отрицая, качал испуганно головой. Вцепившись руками в мать, стал плакать. Это привело всех остальных в норму, все ждали приземления, уже не испытывая эйфории. Ведь, еще неизвестно, как могло все обернуться, если бы не профессионализм летчиков.

Ну, слава Богу, что все заканчивается благополучно! Сделав пару кругов, снизив высоту, самолет шел на посадку. Она прошла ровной и гладкой.

Войдя в зал ожидания, Генрих почувствовал облегчение, словно в нем развязались все узлы, что держали его в страхе нелюбви.

Его глаза заметили Ирину, что стояла в нетерпении, подпрыгивая на носочках, боясь крикнуть ему вслух. Он это сделал первым, крикнув: – Ириш!

Она сорвалась с места, побежала ему навстречу.

Генрих шел, сияя, но сдержанно, боясь показаться в этот момент смешным для окружающих.

Однако, те не обращали на него никакого внимания, каждый был занят исключительно собой.

Подбежав к нему, Ирина бросилась ему на шею, умывая его пылкими поцелуями, шептала:

– Господи, как я боялась, тебя потерять!

Он ее обнял, на ухо шепнул:

– Люблю! Ирина, посмотрев на него, сделав гримасу обиды, спросила:

– И все?!

Генрих, интригующе посмотрев ей в глаза, обернувшись по сторонам, решаясь, разводя руки по сторонам, крикнул:

– Господа! Я очень люблю эту женщину!!!

Окружающие застыли на месте, завидуя им.

Ирина вспрыснув, потянула за руку Генриха. Тот, приложив руку к сердцу, искренне признался: – Люблю!

Ирина сияла от счастья. Сорвавшись с места, они побежали к выходу.

Заставляя завистников смотреть им в след…

Наверное, это и есть – счастье! Когда ты паришь в волнах любви, подпитывая окружающих своими искренними чувствами, которых так не достает многим в жизни…

КОНЕЦ.

P.S. Не бойтесь кого-то потерять!

Вы не потеряете того, кто Вам нужен по жизни. Однозначно, что теряются те, кто послан Вам, как испытание, для Вашего, же опыта. Остаются те, кто послан Вам самой судьбой. А судьбу обмануть нельзя!

Время написания романа конец июня, начало июля 2011 г.г. Львов