Посвящается светлой памяти моего сына Дениса.

От автора

(коротко, невнятно и для прочтения не обязательно)

Странное название для книги… Хотя…

Каждому, безусловно, знакомо, пожалуй, самое известное морское напутствие: «Семь футов под килем!» Удачного и безопасного, мол, вам плавания, господа. А ведь родилось оно в незапамятные времена становления еще парусно-гребного флота. Сколько воды с тех пор утекло, а вот, поди ж ты, сохранилось в девственной неизменности, хотя и напрочь утратило, скажем так, свои «математические параметры». Ну, какие же сейчас «семь футов»?! Это всего-то немногим более двух метров. При значительно выросших за тысячелетия размерах водоплавающих средств, колоссального увеличения их объемов, то есть, водоизмещения, подобный запас глубины не просто смешон, он катастрофически опасен!

Но, даже это в нашем случае – не самое главное. Появилась несколько иная… э… разновидность этих самых «водоплавающих средств». Которые не ограничивают себя безмятежным горизонтальным скольжением по гладкой, изумрудной поверхности естественных водоемов, а норовят установить свою вертикаль: туда, вниз, в до сих пор так мало изученную и исследованную коварную глубину.

Кажется, Вы, уважаемый читатель, уже поняли, что речь идет о подводном флоте. И об особой категории моряков – о подводниках. И вот уж им-то я бы в любом случае никому и никогда не советовал пожелать эти самые разнесчастные семь футов под килем! Даже от чистого сердца и незамутненного специфичными знаниями мозга. Могут и в морду дать. Почему?

Так ведь…

Стоп! Как раз тут и начинаются эти самые «специфичные» знания. Не время и совсем не место для лекции по теории плавучести, остойчивости и черт-те знает, чего еще там. Ну, а если, все-таки, коротенько…

Нелегко жить на этой вертикали. Поэтому, хоть человечество когда-то и выкарабкалось на твердую землю именно из глубоких пучин Мирового океана, возвращаться туда добровольно вовсе не собирается. Не та стихия. Темно, мокро, давит со всех сторон, и воздуха вовсе нет. Ну, разве что, совсем неглубоко и ненадолго заглянуть… Спасибо за разрешение!

Конечно-конечно, не пешком же отправляться на волнительное свидание с Океаном-прародителем! Человек смастерил себе надежный – на его взгляд! – защитный кокон: субмарину, подводную лодку. И началось веселье! Ага, прямо по определению. Никому же до этого не взбрело в больную голову назвать лодкой хищную и стремительную стальную громадину, величаво рассекающую вдребезги и напополам всякие там девятые и двенадцатые валы многотонной водной субстанции. Дредноуты, линкоры, крейсера, авианосцы, эсминцы на худой конец… Песня, а не названия. А тут – лодка. Что там говаривал незабвенный капитан Врунгель: «…как вы средство назовете, так оно и…?!»

Мало того, открою вам одну большую тайну, тревожащую умы многих обитателей реальных сухопутных поверхностей: на подводной лодке нет окон! Вот так, совсем нет. Типа, а чего там смотреть? Муть одна.

И, вообще, что это за поход в гости, когда все нужно с собой приносить? Электричество, воздух… А еще: туда не ходи – раздавит, сюда не приближайся – расплющит, об дно стукнешься – костей не соберешь.

Сплошной негатив на грани нервного срыва.

Так что, семьсот футов вам под килем, а лучше, семь тысяч, дорогие подводники!

А, что касается веселья…

Давайте совсем ненадолго, всего на три рассказа, отодвинем в сторону героические и трагические саги, а посмотрим на замкнутый мир нашей самой современной субмарины добрыми, чуть грустными и непременно лукавыми глазами… ну… скажем… как у великого Чехова! Антона Павловича.

Итак…

Хирургия

Атомная стратегическая подводная лодка возвращается с учений. До прихода в родную северную базу остается не более двух суток. Полночь. Только что на вахту заступила первая боевая смена. Остальной личный состав быстро рассредоточивается по каютам, чтобы свободные от тревог и отработок короткие ночные часы использовать по самому прямому назначению – выспаться.

В помещении амбулатории, совмещенной с крохотным лазаретом на одну двухъярусную койку и туалетом, начальник медицинской службы лейтенант Кочубей, а попросту, доктор Леха, закончив нудное заполнение технических формуляров, готовится совершить приятный ритуал отхода ко сну: заварив кружку чая, уединиться в микроскопическом туалете, включить автономный вытяжной вентилятор и под его негромкое завывание выкурить одну или даже две сигареты подряд. Конечно, это было грубейшим нарушением строгих корабельных правил, категорически запрещающих в подводном положении курение где бы то ни было, кроме единственной «официальной» курилки в 4-ом отсеке, но… Можно ведь при желании отыскать вполне приятные мелочи в нелегкой службе корабельного врача.

В свою персональную курилку Леха втискивается с трудом, стараясь не расплескать горячий чай. При его габаритах – росте под 190 сантиметров и весе в центнер – это весьма непростое упражнение. Ему б на волю, на поля сражений, удаль молодецкую показывать, а вот, поди ж ты, уготовила судьба другую участь: в прочном корпусе новейшей атомной стратегической субмарины людей лечить. Зато такая фактура вполне компенсировала возможное недоверие пациентов из-за сравнительно молодого возраста – всего-то 25 лет.

Алексей был симпатичен, несмотря на явно намечавшуюся лысину (кто ж на такую высоту сверху заглянет?), громогласен, весел и остроумен в компании. Сейчас он вполне умиротворен, даже благостен.

В это время с оглушительным лязгом снаружи отдраиваются обе переборочные кремальеры, щелкает входная рукоятка и в амбулаторию вваливается лейтенант Копылов. Его лицо перекошено страданием, светлые волосы взъерошены, в серо-голубых глазах застыла всепоглощающая боль и неизбывная космическая тоска.

От неожиданности и громогласности такого появления Кочубей, уже наполовину скрывшийся в заветном туалете, сильно вздрагивает. Кружка с кипятком в его руках добросовестно повторяет это содрогание тела и выплескивает на упругий живот корабельного доктора изрядную порцию своего содержимого. Из Лехиного горла вместо обычного бархатного баритона вырывается чудовищный фальцет, в котором тренированное ухо вполне может различить и «…мать…», и … Обширный словарный запас специфичных выражений всегда был предметом гордости лейтенанта Кочубея, а умелое применение ненормативной лексики вызывало зависть даже у бывалых подводников.

Однако, Копылов на происходящее не обращает ни малейшего внимания. Он шагает внутрь и обводит нездоровым взглядам помещение в поисках его хозяина.

– Стучаться надо!!!

Первые членораздельные слова доктора явно запоздали. Впрочем, вошедший не обращает и на них никакого внимания, отмахнувшись рукой, как от надоедливой мухи.

– Леха, все! Не могу я больше терпеть!! Что хочешь делай, но избавь меня от этого. Копылов осторожно указал пальцем на распухшую щеку, старательно не дотрагиваясь до нее.

Кочубей с тихим вздохом подходит к замершему посередине амбулатории страдальцу и внимательно разглядывает приподнятую верхнюю губу и грозящий в скором времени совсем закрыться глаз.

– Полоскал?

– А…

– Таблетки вчерашние съел?

– Так еще вчера. И содой, и солью, спиртом, одеколоном… Господи! В ухо стреляет, в носу дергает, глаз уже на резкость не наводится. Впечатление такое, что эти больные зубы у меня по всей голове понатыканы, и еще пара штук в жопе!

Такое признание обнадеживает доктора:

– Слушай, – с надеждой в голосе произносит он, – может, сразу оттуда и начнем, а?

– Издеваешься, да?!

– Вовсе нет! Просто, видишь ли, в Военно-медицинской академии я проявлял значительно большие успехи в проктологии, чем в стоматологии, и…

– Ладно, Леша, давай серьезно. За эти несколько дней я окончательно дозрел. Никаких надежд дожить до базы у меня не осталось.

– Всего-то не больше двух суток… А я тебе димедрольчик, промедольчик, блокадочку новокаиновую…

– А усыпить на весь этот срок, так, чтобы никто не разбудил, сможешь?

Кочубей вздохнул и только с сожалением развел руками.

– Значит, будешь рвать!

– Саня, мы об этом еще вчера говорили. Ты и сам хотел зуб сохранить, да и я, сознаюсь, не виртуоз в этом деле.

– Так то вчера было, я еще думать и рассуждать здраво мог. Но теперь… Неужели ты откажешь другу в последней просьбе?!

Алексей еще раз внимательно посмотрел на Копылова. На этот раз прямо в глаза.

Они сдружились, когда полтора года назад свежеиспеченными лейтенантами попали служить на этот подводный ракетоносец. Оба были коренными питерцами, отлично играли в шахматы и преферанс, одинаково непринужденно чувствовали себя и в «суровой мужской» компании и в изысканном дамском обществе. Копылов был не так высок и не столь массивен, но его по-спортивному подтянутая фигура внушала не меньшее уважение.

– Ладно, Сашок, уговорил. Только… – доктор слегка замялся.

По-своему истолковав заминку, Копылов жестом профессионального фокусника извлекает откуда-то из-под рубахи плоскую металлическую фляжку и водружает ее на письменный стол.

– В общем-то, я о другом, но это мы, конечно, завсегда-с, с непременным нашим удовольствием. Весьма полезно для нервного успокоения перед началом процесса.

– А уж мне-то просто необходимо!

На это доктор сосредоточенно кивает и достает из настенного шкафчика два мерных стакана и металлическую банку с витаминами-драже «Гексавит». Каждый молча наливает себе граммов по пятьдесят из фляжки, потом по очереди разводят водой прямо из-под крана в умывальнике и выпивают. Леха кидает в рот две желтенькие витаминины, а Копылов отдергивает протянувшуюся было к банке руку:

– Вот, блин, даже закусить не могу! Послушай, Эскулап, я слышал, что когда выпьешь, наркоз не берет, правда?

– Мы же тебя не усыплять будем. А местная анестезия… Кстати, о ней: сейчас вместе прочитаем инструкцию по использованию и разведем этот… как его… а… новокаин, как полагается. Ты запоминай, подсказывать будешь.

– У-у-у, двоечник проклятый! Чему тебя только в Академии учили?!

– Нормально учили. Вот ты, Саня, инженер, спец по ядерным установкам, справочниками пользуешься?

– Ну-у-у…

– Так не лишай меня такой же возможности. В конце концов, ты хочешь, чтобы зуб качественно удалили? Вот и помогай!

Кочубей долго роется в многочисленных ящиках, пока не извлекает необходимую упаковку с ампулами. На ней действительно крупными буквами написано «НОВОКАИН», а внутри имеется пространная инструкция по применению.

– Леша, а ты, часом, не похож на ту домохозяйку, которая на пачке сахара пишет «Соль», чтобы муравьи не забирались?

– Умник! Детские бородатые анекдоты еще помнишь. Слушай внимательно и запоминай.

Доктор скороговоркой читает как, что, чем и в каких пропорциях требуется разводить, потом задумчиво вертит головой:

– Ну просто, как первый раз слышу. Зато написано все очень понятно. Начинаем!

Наконец, шприц наполнен, и только теперь Алексей приступает к более внимательному изучению объекта, то есть непосредственно распахнутого во всю ширь рта лейтенанта Копылова.

Надо заметить, что какое-либо специальное «зубоврачебное» оборудование на подводной лодке отсутствует. Нет знаменитого кресла – конечно, из-за элементарного дефицита жизненного пространства, нет штатной бормашины – вероятно, по тем же причинам, даже приличного набора инструментов нет – это уже просто потому, что с течением времени используемые не всегда по прямому назначению щипцы, ключи, «козьи ножки» имеют поразительное свойство бесследно исчезать не только из выдвижных ящиков стола, но и из закрытых и опечатанных коробок с запасным инструментом. Конечно, потом все пропажи добросовестно списываются установленным порядком: «истек срок эксплуатации», «пришли в негодность из-за тяжелых условий использования», наконец, просто «смыло волной за борт при оказании скорой и неотложной медицинской помощи на наружном мостике».

Но немного есть на флоте врачей, кому удается получить со складов мало-мальски добротный инструмент взамен безвременно утраченного. Вот и приходится что-то приобретать самому, что-то выпрашивать у знакомых врачей в береговом госпитале, что-то мастерить руками из подсобного материала, в общем, выкручиваться, обзаводясь со временем вполне приличным инструментарием. Только этого времени доктор Леха еще не накопил, так как был пока лейтенантом и лишь постигал нюансы и хитрости своей гуманной профессии.

Копылов сидит на простом складном стуле прямо посередине амбулатории, в самом ярком месте, высоко задрав голову, а уже облаченный в белый халат Кочубей со шприцем в руке сосредоточенно уставился в его раскрытый и оскаленный рот, беззвучно шевеля губами.

– Молитву читаешь или общее количество зубов подсчитываешь? Это тебе не взятки в преферансе, больше одного все равно не дам вырвать!

– Дай Бог, с одним-то справиться, – тихо произносит Алексей. – Понимаешь, Саня, твой больной зуб как раз четвертый в верхней челюсти.

– Да хоть двадцать четвертый! Вонзай уж свою иглищу!

Доктор, не обращая внимания на шепелявое Санькино бормотание, рассуждает:

– Помню, как-то на лекции в Академии…

– …на которую ты совершенно случайно попал после ночных практических занятий по гинекологии с персоналом соседнего женского общежития, – вставил, не удержавшись, Копылов.

– Возможно, возможно… Так вот, там говорили, что четвертый зуб еще называют «глазным», потому что его необычно длинные каналы выходят куда-то прямо под глаз, – доктор говорит медленно, для себя, старательно что-то припоминая, – значит, для успешной заморозки надо в эти каналы попасть и продвинуться, как можно глубже. – Он выбирает из кучи на столе самую длинную иглу и надевает ее на шприц. – Теперь сиди, не дергайся, будем колоться.

– Может, сначала еще по чуть-чуть «природного анестезина» примем?

– Нет! Я уже ощущаю достаточную твердость в руках и решительность в душе.

Доктор сосредоточенно вводит иглу, слегка двигая кистью руки из стороны в сторону, как бы нащупывая проход. Пациент кривится, сопит, тяжело дышит, но изо всех сил старается не дернуться головой или всем телом. Наконец, на лице врача появляется удовлетворенная улыбка, а большой палец медленно до упора вдавливает поршень шприца. К этому времени иглы уже почти не видно за зубами. Вытаскивание происходит быстро и безболезненно.

– Во! Теперь пять минут подождем, как в инструкции написано, и, благословясь, приступим.

– Леша, ведь ты уже ввел заморозку, да?

– Ну!

– Значит, можно для поддержания моего боевого духа… граммов сто… Они ведь уже не успеют как-то помешать процессу? А то я что-то перестаю ощущать необходимую твердость и прежнюю решительность.

После секундного раздумья Кочубей согласно кивает:

– И врачу вовсе не помешает допинг!

Отработанный процесс завершается быстро и четко.

– Сейчас проверим готовность, – с этими словами Алексей какой-то металлической палочкой стучит по больному зубу.

Реакция Копылова мгновенна и впечатляюще естественна: он подпрыгивает со стула метра на полтора, хватаясь за щеку левой рукой, а правой норовит заехать Кочубею в морду. Тот легко отстраняется и спокойно констатирует:

– Не взяло. Может, в Инструкции чего напутали или состав просрочен…

Отдышавшись, Саня выдавливает:

– Я же тебе давно говорил, что у меня слабая чувствительность к обезболивающим!

– А мы сейчас еще разведем, и повторим укольчик.

Копылов тут же тянется к фляжке.

– Да я о новокаине! Хотя, и это тоже, непременно-с!

Повторный укол происходит значительно быстрее и качественней.

– Во, как руку-то набил! – В голосе Алексея слышится гордость, – в игольное ушко могу этого… ну… короче, провести кого-то.

Копылов не спорит. Он сначала осторожно языком пробует свой зуб, потом надавливает пальцами на щеку, морщится и подходит к умывальнику, над которым укреплен шкафчик с зеркалом. Увидев там, вероятно, что-то необычное, лейтенант просто утыкается носом в собственное отражение. В молчании проходит секунд двадцать. Затем от умывальника доносится какой-то сдавленный всхлип, и тревожный голос, в котором угадываются истерические нотки, вопрошает:

– Эт-т-т-т-о ты чего натворил?! У тебя, небось, по офтальмологии точно «пятерка» была! Ах ты долбанный ученик Святослава Федорова!..

Ничего не понимающий доктор оборачивается на голос:

– Что, подействовало?

– Еще как!!! Ты мне не четвертый зуб собираешься удалить, а второй глаз!!! Смотри, паразит!

Саня отходит от умывальника и подставляет лицо под яркий свет люминисцентной лампы. Под его правым глазом, как раз на выступе скулы, виден желвак размером с голубиное яйцо. Кожа на нем и вокруг пергаментно-белого цвета, а на самой макушке «холма», искрясь, поблескивают какие-то кристаллики.

– Это же иней!!!

Оба уже хорошо понимают, что произошло.

– Вон оно как заморозилось-то… И состав вовсе не просрочен… А в канал я все-таки мастерски попал!

– Снайпер хренов! Да я тебя…

– Успокойтесь, лейтенант! – Помимо воли Лехины толстые губы разъезжаются в улыбке. – Слушай, Саня, ну ее на хер эту химию в жопу! Давай-ка, перекурим это дело в моем персональном туалете, потом примем настоящего обезболивающего по стакану, и в состоянии общего алкогольного наркоза удалим все к чертовой матери!

– Глаз, что ли?

– Ладно тебе, промахнулся чуток с глубиной погружения. Не смертельно ведь! Кстати, у тебя никаких проблем со зрением нет? А то ведь пока не рассосалась я могу все подрихтовать. Фокус там навести или орлиную дальнозоркость…

– Я тебя, недоучку, и так насквозь вижу! Засунь в задницу свой красный диплом. Да не мне, охальник! Черт с тобой, – Копылов уже вполне миролюбиво заключил, – только общая анестезия исключительно для меня, понял?! Вот вырванный зуб мне на ладошке покажешь, тогда хоть залейся.

– Санечка, у меня же твердость из рук уходит, и прицел сбивается. Вдруг еще кусачками ушко тебе оттяпаю или носик?

– Ладно, пятьдесят граммов.

– Семьдесят.

– Шестьдесят, и конец торгам!

– Благодарствую, родимый!

Они в точности исполняют задуманное, и доктор уверенно берет в руки щипцы.

– Я тебе, Саня, откровенно скажу. Вообще-то, положено иметь отдельный инструмент …ик!..для каждой… ик!..разновидности зубов. Но… у меня только один «ключик». Черт его знает, для верхней он челюсти или для нижней… ик! Замучила, проклятая!

– Пить…ик!..надо меньше. Может, этот «ключ…ик!» у тебя и вовсе для гинекологических целей?

Доктор серьезно и внимательно разглядывает инструмент, вертя его пальцами из стороны в сторону:

– Не-а, коротковат будет. К тому же на коробочке было написано «для зубов». Правда, карандашом.

– Может, для надежности мне из собственного арсенала технические плоскогубцы принести?

– Нельзя! Нам спирта не хватит их дис…диз…ин-фи-ци-ро-вать!

– Так я сбегаю и принесу еще, если надо.

– Сидеть! Побежишь уже беззубый. Открывай рот!

Кочубей ухватывает щипцами зуб и начинает расшатывать его. Саня изо всех сил вцепляется обеими руками в сиденье стула, его глаза закрыты, на лбу выступают капли пота, но он лишь мужественно мычит. С доктора пот льется просто ручьем. Наконец, раздается громкий, металлический щелчок.

– Сорвались, мать их… Надо ухватить покрепче.

Из пораненной десны кровь стекает на подбородок и разбрызгивается по сторонам при каждом взмахе Саниной головы. Белый халат доктора уже похож на фартук мясника после разделки свежей туши.

Леха теперь упирается ногой в сиденье, берется за щипцы обеими руками и вкладывает в процесс всю свою нерастраченную еще богатырскую силу. Слышится хруст и опять металлический щелчок. Не выпуская из рук инструмент, доктор отступает на шаг и садится на письменный стол.

– Коронка не выдержала. Заломалась к свиньям! Наверно, ты в детства кальция недоедал. На вот, прополощи пока рот. – Он наливает в стакан спирт, слегка разбавляет водой и протягивает Копылову.

Глаза инженера-лейтенанта затуманены мукой и количеством уже принятого внутрь обезболивающего. Он шевелит во рту языком, натыкается на невыкорчеванные обломки и с недоумением глядит на Кочубея.

– Ничего. Сейчас передохнем чуть-чуть, и я тебе остальное дообламываю, чтобы не мешалось. Это уже не больно. Отрихтую, как обещал. Пошли, покурим, Санек!

Обломки зуба Копылов выплевывает прямо на пол и только потом отправляет в рот переданный ему доктором стакан.

– Послушай, садист, у вас в Академии бывали какие-нибудь практические занятия, отработки, что ли, тренировки на людях, а? Или только в морге на трупах?

– Да не ходил я никогда на эту чертову стоматологию! Мне девочки-ассистентки за красивые глаза в классном журнале все посещения оформили и зачет поставили.

– Митрофанушка!

– Па-а-а-прошу без намеков! – Кочубей был по отчеству Митрофанович.

– Ладно, докуривай. Потом еще разок прополощим пасти, и ты завершишь, наконец, свое черное дело!

– Вот и чудненько! А я тебе, как моему первому «зубному» пациенту банку «Гексавита» подарю. В них и кальций есть!

Сашка уже шутливо замахивается на доктора рукой, а тот с довольным видом подставляет для поцелуя хитрющую пьяную рожу.

Самое примечательное, что уже на следующее утро зуб, точнее, пенек с корнями, который от него остался, у Копылова совершенно не болел! Опухоль со щеки спала. А к моменту прихода подводной лодки в базу другие навалившиеся заботы напрочь стерли из его памяти воспоминания о перенесенных мучениях.

Всплыли они лишь лет через пять вместе с распухшей щекой и нестерпимой болью в заросшем к тому времени десной корне многострадального «глазного» зуба. Зато капитан-лейтенант Копылов служил уже во вполне цивилизованном месте, где дежурный врач-стоматолог в поликлинике без всяких усилий за пять минут навсегда удалил вопиющие огрехи Кочубеевской некомпетентности…

Злоумышленники

Подводная лодка уже давно прочно обосновалась на стапелях большого цеха судоремонтного завода города Северодвинска. Так давно, что наконец-то подошел радостный для подводников момент, когда разобранную изнутри по кусочкам океанскую громадину надо было возвращать в рабочее состояние. Заканчивался средний ремонт. Начинался вселенский аврал.

В течение более полугода от силы два-три десятка рабочих со скоростью и усердием беременной черепахи ползали по практически пустым отсекам, выгородкам, трюмам, откуда еще в первые месяцы ремонта было вырезано и выгружено все оборудование. Небольшая его часть подлежала капитальному ремонту, а остальное – полной замене. Теперь надо было установить все обратно, отрегулировать, настроить…

Число одновременно работающих на заказе людей подскочило до полутысячи и неуклонно рвалось к новым рекордам. Уследить за таким скопищем рабочих было физически невозможно личному составу экипажа, обескровленному сокращениями штатов, плановыми заменами и прочими служебными необходимостями.

Но никто не отменял Правила Пожарной Безопасности! Согласно им в каждом отсеке должны были находиться определенное количество огнетушителей и один или два аварийных щита, укомплектованных строго обязательным набором инструментов: кувалдой, пилой-ножовкой, молотком-зубилом… Такой щит сооружался из толстой листовой стали площадью около 1 кв.м., укреплялся на переборке в наиболее доступном месте и выкрашивался в ярко красный цвет. На нем раскреплялось указанное оборудование; причем, деревянные части красились красным цветом, металлические – черным, а рабочие кромки инструментов должны были ослепительно сиять первозданным стальным блеском.

Теперь представьте простого рядового работягу, которому в отсеке что-то понадобилось срочно отпилить, отрезать, согнуть, забить… Так вот же рядом тебе и молоток, и кувалда, и пила! Хвать со щита, и в трюм. Хорошо, если не заломает окончательно, но уж обратно на место принести, так это дудки!

Вот и ползают по окончанию каждого рабочего дня по опустевшему отсеку матросы, часто во главе с самим командиром отсека, отыскивая разбросанный и сломанный инструмент и водружая его на прежнее место. А собрать да спрятать никак нельзя. «Правила» не дозволяют!

Раз найдешь, два подберешь, а через неделю все равно затеряется что-нибудь. Чем заменить? В двух-трех хозяйственных магазинах Северодвинска ни кувалды, ни молотки-зубила не продаются.

Когда же число рабочих вырастает до сотен, а трудятся они и во вторую, и даже в третью смену, проблема приобретает уже общекорабельное значение.

После утреннего построения экипажа старпом собирает вокруг себя командиров отсеков.

– Итак, господа офицеры, терпению командования пришел конец. Каждый проверяющий ежедневно на нас рапорта строчит о нарушениях Правил безопасности. И нечего мне на рабочих кивать! Сам знаю, что это они бардак наводят. А наша главная задача – это дело обеспечивать! – Старпом умолкает на секунду, заметив улыбки на лицах слушателей. Потом осознает двусмысленность своей фразы и еще больше ожесточается. – Да-да, о-бес-пе-чи-вать!!! Чистоту, порядок, наличие средств, соблюдение Правил! Ежесекундно!!

– Товарищ капитан 2 ранга! – Это командир второго отсека старший лейтенант Кротов, он чуть постарше остальных, и может позволить себе некоторые вольности. – У меня в отсеке всего два матроса, которые через день на вахту заступают, и сто рабочих ежедневно. Это как я буду что-то обеспечивать?!

Тут же начинают нестройно галдеть все остальные.

– Прекратить! – Старпом оборачивается к Кротову и еле слышным шипящим голосом выдавливает, – я тебе сейчас объясню, как. – Шипенье мгновенно переходит в визг. – Жопой своей! Погонами!! Карьерой!!! Жить будешь в своем отсеке на грязном матрасе! Прямо под аварийным щитом! А на нем ВЕСЬ инструмент будет в наличии, красный, черный, блестящий, как обезьянья задница в борделе! – Описанная картина, вероятно, поражает и его самого, потому что капитан 2 ранга, хоть и выпучив глаза, но уже на два тона ниже заканчивает. – Всех касается! С сегодняшнего дня ни один из вас не сойдет с борта, пока не будут полностью укомплектованы аварийные щиты в каждом отсеке.

В 17 часов я вместе с механиком и всеми вами обхожу корабль. Если чего не найду, пеняйте на себя и… расстилайте матрасы!

На эту тираду уже никто не улыбается. Дурной нрав старпома всем хорошо известен.

А ведь сегодня пятница! Какие планы погорят на выходные! Какие… Это вам не «обезьянья задница в борделе». В серьезности намерений командования и упертости в их практическом воплощении никто не сомневается. Разве, что вектор переменится, или точка приложения сил. Ну, например, американский агрессор нанесет ядерный удар в обед прямо по их цеху. Это все-таки немного более вероятнее, чем полная укомплектованность и блестящий вид отсечных аварийных щитов.

Ядерный удар не состоялся.

В 17 часов, как в лучших классических пьесах, ружье, дотоле спокойно висевшее на стене, начинает стрелять… Первой жертвой прямого попадания становится командир третьего отсека, неприметный с виду лейтенант, обладающий чрезвычайно тихим голосом и печальными глазами обиженного спаниеля. Его отсек – центральный, трехпалубный, входной-проходной, в общем, идеальная мишень. Промахнуться невозможно.

– И что Вы нам имеете предъявить, лейтенант Рябинин? Ведь Вы у нас обладатель уникальной коллекции из целых трех щитов. Так, по крайней мере, думают составители Правил. А Вы лично придерживаетесь того же мнения? – Старпом по-нехорошему весел и откровенно играет на публику. Но «публика» равнодушна: сейчас каждый предчувствует лишь свое скорое и неизбежное унижение. – Что это Вы там сжимаете в потном кулачке? Позвольте-ка ознакомиться!

Действительно, в руке Рябинина зажата холщовая сумка, в которой что-то металлически позвякивает. Лейтенант медленно извлекает на свет Божий ржавую пилу-ножовку и металлическую часть свежеразломанной кувалды.

– О-о-о! – восторг старпома не имеет границ, – да Вы у нас антиквар! Позвольте поинтересоваться, на каком аукционе сие великолепие приобретено по случаю? Кристи, Сотбис? – Рябинин молчит, печально глядя куда-то в сторону. – На какой помойке, я спрашиваю, ты эту херню раскопал?! – Старпому уже надоедает изображать просвещенного и интеллигентного мецената. – Ну!!

– Матрос Казарян в трюме обнаружил, – тихий голос командира отсека еле слышен, – только что.

Лейтенант еще не понимает, какую яму он сам себе «только что» выкопал. Зато все остальные осознают это мгновенно и, располагавшиеся дотоле плотной группкой вокруг старпома и механика, незаметно раздвигаются в стороны. В освободившемся пространстве обе руки начальника взлетают вверх и мелькают наподобие лопастей гребного винта, причем, во всех трех плоскостях, лицо из просто красного становится лилово-свекольным, а звуки, вылетающие из перекошенного рта, больше напоминают взвизги старой пилорамы на запредельных оборотах. Брызги слюны долетают до отсечной переборки.

– Э-т-т-т-о… в трю-у-у-ме?! – Старпом задыхается, – э-т-т-о т-т-ам, г-г-где должно быть сухо, чисто и светло, как…как…в микроскопе?! Т-т-ам за-а-а-ржавело-о-о?!

Следующая минута столь насыщена виртуозной ненормативной лексикой, что проходящие мимо мужики-рабочие, сами изъясняющиеся и в обыденной жизни на родственном диалекте, удивленно крутят головами, а немногочисленные женщины в спецовках торопятся проскользнуть побыстрее, но останавливаются метрах в пяти, чтобы, наверно, не упустить чего-то вовсе не свойственного их нежным и мягким душам, но притягивающее своей запретной харизмой.

Резюме старпома столь же естественно и ожидаемо, сколь предельно жестко:

– Механик! Понятно, что расспрашивать этого офицера об укомплектованности аварийных щитов просто бессмысленно, – он пристально оглядывает совершенно неподвижную фигуру впавшего в ступор лейтенанта, потом щелкает пальцами перед его остановившимися полуприкрытыми «плачущими» глазами, причем, безо всякого ответного эффекта, и удовлетворенно заключает, – весь личный состав отсека разместить на борту. Кормить вместе с корабельной вахтой. Из трюма не вылезать! Командиру отсека находиться вместе с подчиненными неотлучно! Утром в понедельник представить мне вылизанные трюма. А потом заниматься щитами. Проинструктировать заступающих дежурных по кораблю, чтобы осуществляли постоянный контроль за работами и докладывали лично Вам, Анатолий Павлович. Все ясно?

– Так точно! – Это был четкий ответ механика. На какую-либо реакцию со стороны лейтенанта рассчитывать не приходилось. Вряд ли он даже слышит распоряжение.

– Достучитесь потом, механик, до своего подчиненного, – старпом кивает на Рябинина, – обрисуйте ситуацию и… последствия.

Пока продолжается эта тирада во втором ряду участников «проверочной акции» старший лейтенант Проворов, командир десятого отсека, слегка наклонив голову к плечу Кротова и не разжимая губ, сдавленно выдыхает:

– Дима, нам же нельзя до понедельника! Завтра у девочек грандиозный…э…симпозиум, с нашим обязательным присутствием и… использованием.

Кротов отвечает, не поворачивая головы:

– Так что ж раньше не подсуетился…

И тут же замолкает под строгим взглядом старпома:

– Кому-то скучно стало, не интересно?! Наверно, рассчитывают, что до них не доберутся. Отнюдь! Переходим в следующий отсек. Где его командир? Прошу-с на лобное место.

«Расстрельно-похоронная» команда продолжает свое неторопливое движение по кораблю. Никаких отступлений от ритуала. По мере приближения к корме редеют ее ряды, юные офицеры отсеиваются неумолимо и последовательно, оставаясь каждый в своем до боли любимом отсеке наедине с печальными размышлениями о безнадежно пропавших выходных, категорически неправильном устройстве Вселенной вообще и разбитыми аварийными щитами в частности. Четвертый…шестой…девятый…

Наконец, вот он, кормовой десятый отсек, из которого через люк по верхней палубе можно вернуться в исходную точку.

Finita la tournee.

Старпому уже надоело рутинное однообразие. Он не тратит слов на распекание подчиненных, не покидает центрального прохода, чтобы лично забраться в какую-либо шхеру. Один-два коротких вопроса, и неизбежное печальное резюме.

– Ну, Проворов, – капитан 2 ранга берется руками за поручни и ставит ногу на трап, ведущий из десятого отсека на верхнюю палубу – значит, как все, до понедельника…

– За что?!

– Ох, лейтенант, – в голосе старпома слышится уже только усталость, – повторю для тебя индивидуально. За нарушение Правил пожаробезопасности и живучести, выразившееся в халатном выполнении обязанностей командира отсека, повлекшее разукомплектованность средств защиты и тушения…, короче, сиди и рожай аварийный щит!

– Что я должен рожать, если щит стоит на штатном месте и полностью укомплектован?!

Первые секунды старпом еще продолжает движение вверх по трапу. Пока слова командира отсека не вспыхивают в его голове красной аварийной лампочкой. Он даже промахивается ногой мимо ступеньки трапа и тяжело соскакивает на палубу с полуметровой высоты.

– Как-как?

«Об косяк!» – автоматически реагирут в душе старший лейтенант, а вслух обиженно произносит:

– Вы ведь даже издалека его не осмотрели!

– А надо?

«Ну, не мне же!» – вновь откликается мятежная душа младшего офицера.

Он отступает в сторону, и взглядам всех присутствующих открывается сияющий свежей краской отсечный аварийный щит, на котором нет ни одной незанятой ячейки! Кувалда, пила, молоток… Рабочие поверхности инструментов отливают серебристым блеском, остальной металл выкрашен черным лаком, деревянные рукоятки покрывает ровный слой красной «аварийки». Фантастика! Старпом ошарашено смотрит на механика. Тот лишь разводит руками и кивает в сторону нового корабельного чуда: мол, против фактов не попрешь. Взгляд капитана 2 ранга снова перемещается на образцово-показательный экспонат.

– Как же ты, лейтенант, сумел такое богатство в неприкосновенности сохранить? Я сам на корабле «живую» кувалду уже с месяц, как не видел.

Проворов скромно, но с достоинством докладывает:

– Пришлось, конечно, много личного времени и сил потратить, чтобы рабочих приучить не пользоваться аварийным инструментом, да и с личным составом отсека работу провожу постоянно, даже вахту у щита выставляем. Зато вот теперь… – он рукой указывает в сторону наглядного и неоспоримого свидетельства своих феноменальных достижений.

– Да-а-а… Ведь возможно, значит, если…хм…творчески подойти, а?

– Так точно!

– Механик… – капитан 2 ранга резко оборачивается почти на 180 градусов, чтобы оказаться лицом к командиру БЧ-5. При этом его ноги, обутые в «лодочные» тапочки на кожаной подошве начинают скользить по металлической палубе. Чтобы сохранить равновесие, он суматошно взмахивает руками и правой ногой, которая ударяет прямо по кувалде на щите и выбивает ее из ячейки. Не сумев все-таки устоять, старпом плюхается задом на палубу, раскинув в стороны ноги, а кувалда, неторопливо описав в воздухе сложной траектории дугу, начинает опускаться точнехонько на его раскоряченное… чрево!

Все замирают. Лишь распростертый на палубе старпом успевает по-лошадиному утробно втянуть в себя воздух через вытянутые вперед колечком губы…

Дальше происходит что-то неестественное: кувалда «приземляется» вполне грациозно с негромким перестуком легкой деревяшки. Не рвет барабанные перепонки истошный вопль свежекастрированного самца, только его глаза в величайшем изумлении выкатываются под взметнувшиеся куда-то на лоб брови. Смешанное выражение обреченности и первобытной дикости сменяется в них на мгновенное прозрение и осознание происходящего. Впрочем, первобытная дикость тут же возвращается обратно. Правая рука старпома нащупывает деревянную рукоять упавшей кувалды и крепко сжимает ее. Взгляд перемещается влево и упирается в видимую ему одному точку как раз посередине лба старшего лейтенанта Проворова.

Меткости последовавшего броска могут позавидовать даже австралийские аборигены. Но старший лейтенант оказывается проворнее их добычи. Он мгновенно бросается в приоткрытый переборочный люк и исчезает в соседнем 9-ом отсеке. Вот теперь наступает черед испытания барабанных перепонок всех свидетелей происходящего: с ревом Маугли, оседлавшего дикобраза, старпом устремляется вслед своей обреченной жертве…

…Механик, помедлив пару секунд, пожимает плечами и, озабоченно бормоча себе под нос: «Как бы до смертоубийства не дошло!», трусцой направляется за скрывшимися «троглодитами».

На проходной палубе 10-го отсека остаются двое младших офицеров: старший лейтенант Кротов и командир первого отсека лейтенант Быстрых. Так неожиданно закончившийся «показательный обход» начинался с третьего отсека и продвигался в корму, так что их заведование – первый и второй отсеки – оказались пока «не охваченными», видно, приберегавшимися «на десерт».

Однако, в сложившихся обстоятельствах вряд ли можно было ожидать «продолжения банкета». Дима Кротов провожает серьезным взглядом механика и глубокомысленно произносит:

– Говорил же я Витьке, что дурная это затея – аварийную кувалду из деревяшки вытачивать. Чай, не киянка. Да и хлопотно, трудоемко и ненадежно.

– А ты-то сам как бы выкручивался, если бы не оказия? – невысокий Быстрых заинтересованно смотрит на Кротова.

– Если действительно интересуешься, загляни в шхеру рядом с умывальником в моем отсеке, там как раз аварийный щит установлен. Причем, в полной комплектации, да еще пленочкой полиэтиленовой обтянут.

– Это чтобы руками – или ногами – кувалду не смогли прихватить? – Быстрых явно намекает на «изящное балетное па» поскользнувшегося старпома.

– Это чтобы не пылился! А кувалда настоящая, металлическая, как и все остальное. Вот «прихватить руками или ногами» – это не советую: сил не хватит от щита оторвать. Мне работяги за стакан «шила» весь металл к щиту намертво приварили газовой сваркой!

Быстрых восторженно присвистнул, а Димка Кротов тут же трижды сплюнул через плечо:

– Не надо! Денег не будет. А они нам на выходные очень пригодятся. Давай покинем наш гостеприимный корабль через кормовой люк: уже вечер, нас никто не останавливал, зачем же начальству в глаза-то лишний раз прыгать? Переоденемся в гостинице и…к праздничному столу и милейшему обществу. К черту аварийные щиты! Вперед, кабальеро!

«Смертельный» номер

Зачетно-показательный концерт художественной самодеятельности вполне благополучно приближался к своему естественному окончанию. Оставались последние два номера. Все проходило на редкость благопристойно, в строгом соответствии с детально разработанными для подобных мероприятий Инструкциями.

С художественно-эстетической точки зрения завершающееся действо представляло собой что-то среднее между выпускным праздничным концертом для родителей в каком-нибудь отдельно взятом городском детском саду и церемониальными торжествами в сельском клубе по случаю прибытия в отстающий поселок главы районной администрации.

Вот только в отличие от последних происходило оно где-то в срединной части Атлантики, ближе к американскому берегу, на глубине 150 метров, в прочном корпусе советской атомной стратегической подводной лодки последнего поколения, находящейся здесь на боевом дежурстве. И уж идейной-то выдержанности концертных номеров мог бы позавидовать и средних масштабов Пленум Коммунистической партии.

Именно последнее обстоятельство являлось главной причиной того, что на угрюмом и недовольном по жизни лице главного «мецената» – заместителя командира по политической части – образовалось устойчивое выражение умиротворенной благосклонности, свойственное ему весьма эпизодически да и то лишь в кабинете вышестоящего командования и за закрытыми дверьми персонального туалета.

Справа от замполита на той же скамейке-«баночке», рассчитанной на четверых, восседал командир корабля. Понятие «восседал» наиболее точно характеризовало положение его тела в пространстве: имея рост под метр девяносто и вес в сто двадцать килограммов нельзя присесть, притулиться, прикорнуть, можно только восседать, преисполнившись сознанием собственной значимости и постоянным ощущением внушительных габаритов великолепной фигуры. Но у капитана первого ранга это выходило на редкость естественно. Он действительно был настоящим командиром-единоначальником для полутора сотен членов экипажа, мог распоряжаться их жизнями в силу данных ему полномочий и учитывая важность выполняемой задачи. А если вспомнить, что в ракетных шахтах находились 16 боевых баллистических ракет с ядерными разделяющимися боеголовками потрясающей мощности… Количество подвластных ему жизней увеличивалось многократно.

Впрочем, ощущение такого неимоверно тяжелого груза вселенской ответственности никак не отражалось на его круглом гладком лице или в светлых голубоватых глазах, взирающих на весь окружающий мир с постоянной веселой хитринкой потомственного вятского уроженца.

На концерте он присутствовал в роли этакого «свадебного генерала», хотя и значился председателем конкурсного жюри. В полемику с замполитом не вступал, а лишь время от времени согласно покачивал мощным шишковатым затылком да в положенных местах отзывался на происходящее двумя-тремя негромкими хлопками.

Третьим на этой «официальной» скамейке пристроил едва ли четвертинку своего тощего седалища начальник радиотехнической службы. Моложавый капитан 3 ранга удивительно походил на вождя Великой Октябрьской революции Якова Свердлова высокой курчавой шевелюрой, круглыми очками в темной оправе, что само по себе на флоте было большой редкостью, и ярко выраженной наследственной принадлежностью к великому семитскому сословию. Не удивительно, что именно он и был в экипаже секретарем первичной партийной организации. Ох уж эти гены!

«Свердлов» ни секунды не пребывал в состоянии покоя: он успевал что-то шепнуть на ухо замполиту, несколько раз обернуться на 180 градусов и, энергично жестикулируя, призвать к порядку разболтавшихся зрителей, одобрительно хрюкнуть в сторону очередного выступающего, снова пообщаться с замполитовским ухом, отследить реакцию командира корабля и хлопнуть в ладоши с ним в унисон, уловить высказанное в пространство начальственное мнение, трансформировать его в собственную категоричную оценку и записать последнюю в большой пухлый ежедневник, как по волшебству появляющийся в его тонких нервных пальцах в нужный момент.

Остальные зрители – свободные от несения ходовой вахты матросы, мичманы, офицеры – разместились на таких же баночках-скамейках, расставленных плотными рядами по всей площади столовой личного состава в четвертом ракетном отсеке. Это, пожалуй, самое просторное помещение на подводной лодке, хотя и тут расстояние от первого ряда до выступающих измерялось не более, чем длиной ноги. Впрочем, к тесноте привыкли давно уже все. Зато публика подобралась предельно отзывчивая, благосклонная, благодарная и непритязательная. Развлечений в относительно монотонных буднях автономного плавания было немного, поэтому, как бы сказали сейчас, всем хотелось «оторваться по полной». Оттого и каждый номер сопровождался весьма едкими, но точными комментариями, подсказками, практическими советами и мгновенными оценками талантов исполнителей. Зачастую, тут же переходили и на личности, причем не только в «зале», но и с импровизированной сцены. Обид не было, атмосфера носила ярко выраженный поддерживающий и одобряющий характер.

Итак, теперь до победного финала оставались всего два номера, а вот дней десять назад…

…Пульт управления ГЭУ – главной энергетической установкой – генерировал идеи. Их диапазон был чрезвычайно велик: от обнаружения и устранения самых заковыристых неисправностей в работе мат. части до способов сиюминутного разрешения политического кризиса в Зимбабве или составления изысканного гастрономически-питейного меню на ближайший чисто мужской симпозиум, имеющий место быть в скромной холостяцкой квартире одного из офицеров. Впрочем, начало практически всех таких «симпозиумов» все равно происходило на том же пульте ГЭУ с общеизвестного универсального корабельного напитка под непритязательным названием «шило» и сэкономленных в дальнем плавании консервов.

Сейчас на пульте царило уныние. Штатный хозяин этого мозгового треста командир первого дивизиона БЧ-5 уже с час, как вернулся с командирского доклада, полностью посвященного подготовке и проведению концерта художественной самодеятельности, положил перед собой чистый лист бумаги, вызвал всех своих подчиненных офицеров-управленцев, КИПовцев и даже вечно занятого турбиниста и… ничего!

То есть просто констатировали неутешительный факт, что за последнее время в их самом многочисленном на корабле подразделении не появилось новых Шаляпиных и Козловских, не выпестовали своих Барышниковых или Моисеевых, растеряли где-то будущих Гудини и Кио, а если и есть талантливые последователи гениального Аркадия Райкина, то зашхерились они в самом глубоком трюме, набрали в рот и ни гу-гу.

– Да-а-а… – жесткой ладонью комдив потер рано начавшую лысеть макушку, – Говорил я, говорил, что еще как нам икнется эта осенняя демобилизация! Одиннадцать человек!! Сразу!!! Все – классные специалисты. А как пели, как плясали! Один Лешка Богапов мог полдня болтать на любые темы, да еще разными голосами.

– Так мы и получили первое место за самодеятельность в прошлом походе. – Этот радостный факт уныло констатировал сидящий перед пультом оператора второй управленец.

– «Получили, получили», – передразнил комдив, – на свою долбаную голову кучу дерьма теперь получили!

У разместившегося в углу пульта командира группы КИП и А так и зачесался язык выяснить физическую принадлежность этой «долбаной головы», но усилием воли он сдержал такое взрывоопасное желание.

– Из всех «годков» один Дзюнь остался, – продолжал сетовать комдив. – А молодежь я даже в лицо не всех еще могу опознать. И прикомандированных тоже. Как тут докопаешься до их скрытых талантов?! Да и потом, ну что салага на сцене покажет, а? Тряску поджилок, заикание, прилипание языка и побледнение до обморока. Хорошо. Пусть. Это будет один номер. А с нас Чапик потребовал шесть!

Чапик – это было прозвище замполита. Вполне логичное, потому что звали его Василий Иванович. Это как-то сразу ассоциировалось с Чапаевым. Но на легендарного комдива замполит никак не тянул. Вот вместо Чапаева и появился сокращенный Чапа, который быстро трансформировался в Чапика.

– Так пусть Дзюнь опять прочитает свое «Бородино». Ну, лермонтовское, я имею в виду. – И второй управленец продекламировал:

«Кажи-ко, дядько, вжеж нэ дарым…»

Получилось очень похоже на странный хохляцко-белорусско-польский акцент уроженца Пинских болот старшины первой статьи Дзюня.

Никто, однако, не засмеялся.

– Может, мы тебя лучше выпустим, как пародиста? – задумчиво изрек комдив.

– Не-не! Это не политкорректно получится. Я вам точно говорю. – Похоже, управленец всерьез испугался могущих возникнуть нежелательных последствий. – Чапик ни за что не пропустит! – А вот это было абсолютно верно.

Еще усерднее помяв свою «тыковку», комдив резюмировал:

– Значит, будем строить пирамиду. И петь хором!

Киповец невинно поинтересовался:

– Одновременно?

На его счастье вопрос проскользнул мимо начальственных ушей.

– В прошлый раз мы, как в тридцатые годы, самолет изображали. Неплохо, вроде, вышло. Ретро теперь модно. Вот только насчет самолета командир прошелся, что, мол, не очень к месту: на подводной лодке служим, а пропагандируем авиацию.

– Так давайте подлодку построим, людей хватит. – Управленец тут же стремительно начал развивать плодотворную идею, – длинненькую такую, человек на пять-шесть, если полулежа. Рубочку организуем, а в нее Вас поставим, Анатолий Парфенович, с Военно-морским флагом. – Заметив протестующее движение комдива, он тут же уточнил, – исключительно, для солидности и придания творческого весу всей композиции.

Не разглядев в лице подчиненного и намека на юмор, комдив успокоился. Но, конечно же, встрял киповец:

– А раньше мы самолетный пропеллер изображали и «крыльями» помахивали…

– Это ты к чему сейчас?

– В каждом номере должна быть своя «фишка». В таком статичном, как «пирамида», это – движение. Вот я и предлагаю, во-первых, отобразить ход подводной лодки, то есть медленно ползти по палубе на животах к выходу из столовой, во-вторых, из задницы всего сооружения изливать что-нибудь несильно красящее для имитации кильватерного следа, и, наконец, в-третьих, осуществить запуск «баллистической ракеты».

Комдив просто оторопел. Потом пристально вгляделся прямо в глаза капитана-лейтенанта, но, не заметив там и капельки смеха, поинтересовался:

– И как это?

– Что «это»?

– Ну… запуск…

– А-а-а. Очень просто: продвигаясь, как я уже говорил, к выходу, изобразить раздвижением ног открытие ракетной шахты, и в образовавшееся отверстие вышвырнуть кого-нибудь маленького и легонького.

– Куда вышвырнуть?!

– А хрен его знает, куда. Вы же не спрашиваете у ракеты, куда она полетела.

– Так это…, там же высота маленькая, можно… в подволок головой…

– Какие вы привередливые, Анатолий Парфенович! Ну, не хотите ракету, давайте торпедой зафигачим. Она будет вылетать горизонтально из…переднего места и прямо под электрическую плиту на камбузе…

– Кто «она»?!

– Ну не знаю. Вы же начальник. Кого назначите, тот и будет «она».

– Ах ты, гад, Серега! Да я тебя же и назначу за все твои подколы.

– Не-е-е, никак нельзя! Меня в полете шибко укачивает, могу и обблевать кого, когда мимо стану пролетать. Или «проплывать»…

Секунд 30 на пульте царила гнетущая тишина. Потом комдив хлопнул по столу обеими ладонями и встал:

– Ну, значица, так… – это уже Высоцкий в роли Жеглова, – первое: пирамиде – быть! Без извращений и «фишек», простенько, элегантно, со вкусом. Второе: петь хором будем! Я» потом определюсь, что конкретно. Третье: Дзюнь и «Бородино» неразделимы! Насрать на акцент и привести в исполнение. Четвертое: Леха! – На этот окрик встрепенулся в дальнем углу вечно клюющий носом командир турбинной группы. – У тебя лично 12 подчиненных матросов, и ты мне, кровь из… чего хочешь, но родишь за неделю индивидуальный номер! Подсказываю: присмотрись к Манукяну и Пашке из десятого – я как-то в казарме случайно видел, как они брейк-данс танцевали, а может, просто обкурились чего. Неважно! Воспроизвести для них привычные условия и – на показ. Теперь остается всего два номера. Точнее, даже один: Чапик всегда требует с запасом, а мы ему на один меньше предоставим и баста!

Во время начальственного монолога все присутствующие согласно покачивали головами, только киповец устремил отрешенный взгляд куда-то под приборную панель и задумчиво шевелил губами. Налицо было явление мысли и попытки ее удержать, сконцентрировать и оформить.

– Парфеныч! – Серега был всего на пару лет младше комдива, и поэтому позволял себе в офицерской среде разговаривать с ним на «ты». – А как ты отнесешься к чисто спортивному номеру? А?

– Ну-ну, развивай свою идею, Эдисон, не томи.

– Пусть мой Ванечка гирькой перед публикой поиграется. Я его уговорю, обещаю.

Ванечка – это подчиненный Сереги, инженер КИП старший лейтенант Полуяхтов. Большая умница в плане знания своей специальности и, вообще, техники, но категорически невоенный человек. Как он сумел закончить училище, было загадкой для всех. Ни командовать, ни подчиняться он не желал абсолютно. А еще принципиально не ходил строевым шагом даже на парадах, и не имел в своем лексиконе слов «так точно, никак нет, здравия желаю» ну и всех других, отличающих на слух офицера от простого смертного. Тем не менее он сумел даже дослужиться до капитана-лейтенанта. Исключительно благодаря тому, что «из морей» практически не вылезал, разве что в отпуск или санаторий, и не мозолил глаза начальству. Правда, в прошлом году накладочка вышла: не успели Ванечку никуда спрятать на время строевого смотра, который проводил один из Замов Главкома, прибывший из Москвы. При одном воспоминании о том, какой диалог состоялся на плацу между «этим сраным капитаном-лейтенантом» и заслуженным Адмиралом из Главного штаба ВМФ, у местного командования остатки волос по всему телу и сейчас ежиками топорщатся. Итогом беседы стало разжалование Ванечки до старшего лейтенанта, хотя он сам, как всегда честно, просил «наконец-то уволить его из Вооруженных Сил на хрен, прекратив этот постыдный балаган с его офицерством окончательно и бесповоротно», а пока никому и никогда не обращаться к нему на «ты», включая Адмирала».

Окончательно и бесповоротно не получилось. В очередную автономку Полуяхтов пошел уже старшим лейтенантом, а в штабе дивизии и флотилии – а, может, и в самой Москве с подачи беспредельно обиженного теперь на все младшее офицерство, и старшее, впрочем, тоже, «заслуженного Адмирала» – его даже за глаза именовали теперь «Вы, Иван Нестерович».

Сейчас Ванечка тихо сидел за спиной комдива на металлическом сейфе, уткнувшись в книгу, и никак не реагировал на все происходящее. Помимо чтения его страстью был культуризм. При определенной целеустремленности в дальних походах можно было добиться в этом вопросе значительных результатов. Ванечка был настырен и последователен, оттого с его фигурой, сплошь покрытой бугрящимися узлами мускулов, можно было хоть сейчас отправляться на конкурс «Мистер Вселенная».

– Понимаешь, Серега, – комдив говорил задумчиво и проникновенно, – то, что должно произойти, называется ХУДОЖЕСТВЕННАЯ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТЬ. Обрати внимание, не спортивная, а ху-до-жест-вен-ная! Ну, это как если бы гирю поднимали не руками, а каким-нибудь другим местом. Вот тогда это – художество.

Сергей очень внимательно и медленно оглядел всего Полуяхтова. Начал он с головы, потом мощные покатые плечи, выпуклая, даже под робой, рельефная грудь, затем живот, и, наконец, его взгляд остановился чуть пониже, как раз на том месте, о котором, по его мнению, говорил командир дивизиона.

– Да, Парфеныч, ты, пожалуй, прав. Я с Ванечкой несколько раз в баню ходил. Художественности в этом месте ему действительно не достает. Размеры внушительные, объем устрашающий, а вот эстетики маловато! Может, сделать упор на втором слове, а? САМО-ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

Ванечка медленно оторвал взгляд от книги и спокойно произнес:

– Да нет, ребята, спасибо, мне женщин на берегу хватает.

Комдив высказал еще один серьезный контраргумент:

– Вообще-то, Сергей, во всем этом кое-что есть, но нам не пропустят номер с гирей. Ведь ее, безусловно, придется толкать, рвать, подбрасывать… А вдруг вырвется? – Заметив протестующее движение, торопливо закончил, – я понимаю, у Ванечки не вырвешься, но мы же сейчас существуем в «режиме тишины», а ты сам знаешь, что звук падения двухпудовки на железную палубу можно под водой засечь за несколько миль. Командир зарубит. – И капитан 3 ранга занялся построением на бумаге геометрических основ будущей живой пирамиды.

Но идея, овладевшая массами, это колоссальная сила. Даже если массой был, как сейчас, мозг лишь одного командира группы КИП и А. Тем более, что по неожиданно вспыхнувшему в его глазах дьявольскому огоньку можно было догадаться, как идея принимает какое-то свое, таинственное воплощение.

Через пару минут Сергей подергал комдива за рукав:

– Толя, действительно, с гирей ничего не получится, но ведь можно выдать прекрасный художественно-спортивный номер. Представь: выходит Ванечка в цирковом трико из тельняшки. Анонс! Ретро!! Очень созвучно с твоей возлюбленной пирамидой. Прослеживаются, понимаешь, эстетические параллели. Невооруженным глазом видна художественная направленность. Народное творчество…

– Короче, Склифосовский!

– Никаких тяжеленных гирь! В руках только легонькие четырехкилограммовые гантельки. Он начинает ими поигрывать, выгодно демонстрируя художественную красоту своего накачанного торса. Причем, все упражнения строго соответствуют комплексам из НФК (Наставление по физической культуре для военнослужащих) – Чапик заткнется! А я в такт Ванечкиным экзерсисам буду комментировать каждое упражнение не только с точки зрения физического развития и укрепления отдельных групп мышц, но и как лечебную профилактику некоторых специфических заболеваний подводников в длительном плавании. На эту тему мне наш доктор с радостью консультацию даст и даже текст напишет: он как раз ведет такие наблюдения, собирается по возвращению на базу систематизировать, оформить и куда-то послать.

Комдив даже перестал черкать по листу бумаги и с восхищением уставился на Серегу:

– До чего же красиво излагаешь, сукин сын!

– А уж в комментариях я и сам себя превзойду, – гордо пообещал киповец.

– Лады! Мне нравится. Оформляй номер. Чапику нечего будет возразить! – Капитан 3 ранга обвел строгим взглядом всех собравшихся на пульте, – учись, молодежь, у «старичков» творческому мышлению! И какого черта вы еще здесь все рассиживаетесь?! Цели ясны, задачи определены, марш за работу!

Когда за последним офицером закрылась переборка, комдив как-то искоса, но очень пристально посмотрел на оставшегося сидеть Сергея, картинно откашлялся, пожевал губами, словно пробуя что-то на вкус, и тихо произнес:

– Я ведь вовсе не такой идиот, каким могу показаться, и с тобой, худо-бедно, знаком уже восемь лет. Поделись, хоть намеком, кого конкретно и в какую жопу ты теперь собираешься затащить этим гениально-показательным по своей солдафонской тупости номером?

– Толя! Вот, как на духу, – честные глаза капитана-лейтенанта просто-таки светились искренним творческим энтузиазмом, – токмо во имя благоденствия и расцвету нашего славного дивизиона!

– Ну-ну, значит, не хочешь. Прячешь свою «фишку» в рукаве. – Констатировал комдив. – Помни хоть, что отвечать за все, в конечном итоге, придется мне.

– Хором ответим! – Градус энтузиазма в голосе Сергея поднялся еще выше.

– Ну-ну, – повторил капитан 3 ранга и уткнулся в свои бумаги.

Уже закрывая за собой переборку, киповец слегка обернулся и тоже тихо и серьезно проговорил:

– Я почти уверен, что некоторые обстоятельства никому не позволят в элементарном скетче усмотреть что-то неблагонадежное или оскорбительное, и уж тем более подрывающее основы… – переборка закрылась с негромким металлическим лязгом.

…. Итак, наступил черед предпоследнего номера концертной программы. Это была художественная спортивно-познавательная миниатюра с убийственно оригинальным названием «В старых ритмах».

Ванечка был великолепен. В обтягивающем псевдоцирковом трико из рваной тельняшки, в закрученных кверху усах а ля Иван Поддубный из пеньковой пакли, нафабренных гуталином и приклеенных для надежности «СуперМоментом». Лицо выражало крайнюю сосредоточенность и полнейшую невозмутимость. Небольшие черные гантели в мощных мускулистых руках выглядели детскими игрушками. Обнаженные участки тела, густо сдобренные подсолнечным маслом с камбуза, лоснились и сверкали под ярким светом люминесцентных ламп.

Из кассетного магнитофона звучала негромкая ритмичная музыка. Находившийся рядом Серега хорошо поставленным голосом комментировал каждое движение атлета, поясняя практическую важность выполняемых упражнений. С начальственной скамейки доносилось удовлетворенное похрюкивание и распространялась аура благосклонного одобрения. Жюри было довольно.

Чего никак нельзя утверждать об остальных зрителях. Уже к окончанию первой минуты номера послышались покашливания, почесывания и скрип шатких «баночек» под как-то сразу затекшими молодыми ягодицами. Затем появился негромкий еще гул, как предвестник перерастания робкого недовольства в открытое возмущение. «Свердлов» тут же крутнул по-совиному своей кучерявой головой, но… было уже поздно. Не помогла и аура начальственной благосклонности. Недовольство выплеснулось наружу в общем-то пока еще вполне цивилизованным пожеланием:

– Кончай фигню! Становись на уши!!

Донеслось оно из самого темного угла столовой, где невозможно было разглядеть говорящего. Зрители одобрительно хлопнули пару раз, но быстро затихли, увидев предостерегающе поднятую вверх руку Чапика. Атлет на сцене и комментатор никак не прореагировали на безобразие. Номер продолжался.

Тогда голос из угла, не желая успокаиваться, сменил тактику. Сразу после объяснения капитаном-лейтенантом несомненной пользы от «приседаний с отягощениями» для профилактики дегенеративных изменений в хрящевой ткани подвижных суставов ног, в образовавшуюся секундную паузу ворвался голос, прекрасно копирующий стиль и манеры комментатора на сцене:

– А в случае употребления в пищу недоброкачественных продуктов с нашего камбуза и появления первых признаков надвигающегося поноса, смажьте любой из шаров гантели маслом или вазелином и засуньте на три четверти в то самое место, откуда и ожидаете «экстренного выброса». Иван Нестерович, па-а-прошу исполнить!

Зал на мгновение затих. Потом грохнул хохот. Странно, что он совсем не заглушил слов Ванечки:

– Ну, шутник, снимай штаны!

С этим добрым пожеланием побагровевший от гнева атлет шагнул в зал сразу через два ряда скамеек. По прямой до угла было не более четырех метров, но на этом пространстве умудрились втиснуться шесть рядов баночек и несколько десятков человек, что существенно замедляло продвижение обуреваемого праведным гневом артиста к намеченной цели. Кроме того, мешали гантели в руках. Тогда Ванечка просто выпустил одну гантель из левой руки на свободное пространство палубы. Послышался металлический стук железа об железо, и тяжелый снаряд медленно откатился под ноги зрителей передних рядов, которые из опасения физических повреждений, как по команде, задрали ноги вверх. Воздев над головой правую руку с накрепко зажатой второй гантелью и расчищая проход свободной левой рукой наподобие снегоуборочного комбайна, старший лейтенант устремился к логову обидчика.

Однако, скученность зрителей на небольшом участке оказалась настолько значительной, что даже бесподобный Ванечка, казалось, застопорился, как ледокол «Красин» в нагромождении айсбергов в суровых Северных морях. Так показалось и Голосу. И тут он совершил трагическую ошибку: поверив в собственную ложную недосягаемость, тоненько заверещел:

– Ой-ой-ой! Товарищ старший лейтенант, а где же Ваша другая гантелька?! Простите-простите! Сразу как-то не догадался. Вот отчего Вы теперь так медленно продвигаетесь!! Не натирает, однако?!

Зрители зашлись в истерическом припадке гомерического хохота. Но все, отнюдь не тихие, звуки перекрыл громоподобный рев. Куда там Тарзану с его знаменитым кличем! То, что проистекало из разверзнутой глотки старшего лейтенанта Полуяхтова не поддавалось никакому описанию.

Мгновенно смех и улюлюканье сменились тревожными возгласами, раздались предостерегающие крики, грозила возникнуть нешуточная паника. Никто уже не обращал внимания на встревоженное блеяние «Свердлова» и воздетые вверх руки замполита.

Каким-то одним феноменальным рывком Ванечка смел со своего пути последнюю преграду из двенадцати человек и четырех скамеек. Его кровожадные намерения безошибочно читались на искаженном яростью лице. Казалось, вот она, смертоубийственная развязка!

Однако, судьба, а точнее, природная быстрота и верткость, помноженные на естественный страх и генетическое желание выжить, подарили Голосу еще один шанс для спасения. Ужом проскользнув буквально в сантиметрах от растопыренной пятерни Полуяхтова, он пулей вылетел из помещения столовой в проходной коридор через второй свободный выход. Теперь уже все увидели, что голос принадлежал молодому мичману Алексею Яковенко, старшине команды ракетчиков, по прозвищу Яшка-артиллерист – прямой намек на сходство с героем Пуговкина из кинофильма «Свадьба в Малиновке», который вот уже вторую автономку добросовестно крутили в обеих кают-компаниях, и несомненную общность их военных профессий. Лешка, хоть и был по размеру вдвое мельче своего экранного прототипа, ничуть не уступал тому в природной смекалке, завидной находчивости и нескончаемом веселом балагурстве.

Пока Яковенко «на бреющем полете» огибал одну из восьми ракетных шахт, расположенных в этом отсеке, Ванечка мгновенно развернулся и, уступая не более одного-двух метров, ринулся следом, сопя и брызгая слюной, как паровой котел на грани истерики. Ему вслед несся сурово-тревожный начальственный окрик-приказ: «Прекратить!!!!» Но, видно, не доносился.

Оказавшись на проходной палубе, «Яшка» мгновенно сообразил, что выскочить в соседний отсек ему не удастся: на открывание межотсечной двери уйдут те драгоценные доли секунды, которые отделяют его от реальной возможности быть размазанным по переборке. Предложение где-нибудь спрятаться им не рассматривалось в силу своей полной нелепости. Оставался, пожалуй, один-единственный ход, который на уровне инстинкта и выбрал бедный «артиллерист».

Проскочив метра четыре по проходу и ощущая за спиной зловещее дыхание неминуемого возмездия, он влетел в то же помещение столовой, но уже через другой вход, и оказался на уровне импровизированной сцены перед первыми рядами зрителей. Надо сказать, что с момента возникновения всего прискорбного недоразумения прошло на самом деле не более нескольких десятков секунд, поэтому большинство присутствующих на концерте даже не успели осознать серьезность происходящего, а лишь недоуменно вытягивали шеи да крутили головами. В числе таковых был и замполит Василий Иванович.

Расстояние между преследователем и его жертвой сократилось до минимума. Ванечка также влетел в столовую во всем великолепии своего тренированного тела, багрового от гнева и физических усилий лица, и занесенной над головой правой рукой, в которой крепкие пальцы сжимали чугунный спортивный снаряд.

В этот момент с диким криком: «А-а-а! Этот сумасшедший меня сейчас убьет!!» мичман Яковенко совершил свой легендарный прыжок. Он изо всех сил оттолкнулся от палубы обеими ногами, взмыл над головами ошарашенной публики и… приземлился уже в четвертом ряду прямо на колени заместителя командира по политической части.

Повторить подобный маневр Ванечка оказался просто не в состоянии, а мгновенно затормозить не позволила значительная масса его большого тела, которое, продолжая по инерции двигаться вперед, врезалось в первые ряды не на шутку перепуганных теперь зрителей. Подчиняясь законам элементарной физики, его воздетая вверх правая рука резко дернулась вперед, железная хватка пальцев разжалась, и смертоубийственная гантель, как снаряд из пращи, вылетела прямо в сторону почетных обитателей «начальственной» скамейки!

Правда, злые языки потом утверждали – разумеется, в кулуарах – что произвольный полет болванки был на самом деле блестящим по исполнению точным броском в заранее намеченную цель. Но, кому ж только могла прийти в голову подобная абсурдная мысль?! Споткнулся человек!

Командир корабля отреагировал молча и мгновенно, несмотря на свои внушительные габариты: он поразительно легко из положения «сидя» распластался на той же скамейке. А «радиотехнический Свердлов» умудрился в столь же короткое мгновение его превзойти: он оказался тоже распластанным, но уже на палубе под скамейкой! Большинство расторопных зрителей, каждый в меру своей личной испуганности и индивидуальных скоростных качеств, незамедлительно последовали их вдохновляющему примеру. Неподвижным изваянием в центре замер один Чапик! То ли ему помешал устроившийся на коленях истошно вопящий от страха «Яшка-артиллерист», то ли пригвоздил к месту коварный ступор или, может, как истинный комиссар, он решил закрыть собственной грудью находившихся за ним людей, кто теперь разберется.

Сокрушительный удар гантели замполит принял не грудью, но головой!

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….

С мягким стуком детской плюшевой игрушки одинокая «гантель» вошла в плотное соприкосновение с этой выдающейся частью чапикового организма и, легко отскочив от нее, весело запрыгала по незащищенным спинам поверженных зрителей. От удара мягкая оболочка из нескольких слоев обыкновенной, выкрашенной в черный цвет, бумаги разорвалась, явив миру, удивленному и пораженному, свое сокровенное нутро из мелких кусочков поролона и каких-то тряпичных лоскутков!

Занавес, господа!

(Исключительно для тех, кто в баснях больше всего ценит мораль, а в правописании – точку над латинской буквой «I».)

В кают-компании офицерского состава за командирским столом сидели друг напротив друга два человека.

– Да не кипятись ты так, Василий Иванович, – командир был, как всегда, спокоен и нетороплив.

– Но это же… это… нападение какое-то! Терракт! Может и не только на меня, а на всех…, на все…, на основы, на Партию в конце-концов, в моем лице!

– Ты, комиссар, со словами-то поосторожней! И свое… хм… лицо не торопись отождествлять с нашей Партией.

– Да я не…, к слову пришлось… – стушевался зам.

– Вот и выбирай слова поосторожней. Хорошо, что особиста рядом нет, и никто, кроме меня не услышал.

– Все равно, нельзя этого так оставлять!

– Вот тут я с тобой полностью согласен. Мы и не оставляем. Кстати, я уже побеседовал со всеми, так сказать, действующими лицами. И особист присутствовал! Где ты заговор разглядел, если никто ни сном, ни духом, а? Яшка, вон, до сих пор от страха трясется. Ему теперь гантели даже в подарочной упаковке показывать нельзя: «родимчик» хватит.

– Да все они в сговоре! И командир группы КИП, и Яшка этот, он специально в меня вцепился и не отпускал, и комдив их, Парфеныч, и…

– Стоп-стоп! Каждый из этих людей написал рапорт на мое имя. Можешь ознакомиться, это официальные документы.

– Ага, может, и сам Полуяхтов не при чем?!

– Ну-у-у, смотря что ты под этим подразумеваешь. Старший лейтенант Полуяхтов, как и все, подробно объяснил свои действия.

– Эт-т-то что же он «подробно объяснил»? – несмотря на возмущенное заикание, в голосе Чапика было ведро сарказма.

– Видишь ли, у него давно уже травмирован плечевой сустав. Он ничего тяжелого поднимать правой рукой никак не может. Наш доктор его осмотрел и подтвердил это. А тут под угрозой срыва оказался их номер художественной самодеятельности. Ты же сам на всех такого страха нагнал этим концертом! Вот и решил офицер не подводить весь дивизион, и в тайне ото всех изготовил такую… «куклу». А что раскипятился на концерте, так это он признает, готов принести надлежащие извинения всем. Не перебивай! Наш «Яшка-артиллерист» и так-то на язык весьма не воздержан, а тут перед публикой захотелось побахвалиться… Так что, Ванечку вполне можно понять по-человечески. И по-офицерски: какой-то молодой, «зеленый» мичман, понимаешь… Ну, в общем, обоих мы, конечно, примерно накажем. Внутри себя, так сказать. Выговор строгий, премиальные урежем.

– Какой выговор?! Это же форменная уголовщина!! Пусть с этим в штабе разбираются. И прокурор! Я имею право… – Корявое лицо замполита пылало праведным возмущением.

– Ох-ох-ох, Иваныч, ну что же ты такой непонятливый?! Конечно, я не могу тебе запретить доложить обо всем в политотдел дивизии или даже флотилии, или прокурору. Начнутся разборки. И я, естественно, как командир, представлю все рапорта, полученные, так сказать, в ходе расследования по горячим следам. Причем, с соответствующей визой офицера-особиста и секретаря партийного бюро. Да-да, начальник РТС их тоже подписал. Кем ты будешь тогда выглядеть в глазах командования? То-то же. А у тебя вся карьера впереди, ты же только начал служить на подводных лодках. Вот и продолжай в правильном русле. – Командир неторопливо поднялся с кресла, опустил на плечо примолкшего замполита тяжелую ладонь и, слегка наклонившись к его уху проговорил негромко:

– Вижу, ты все правильно понимаешь. Молодец! – И уже поворачиваясь, чтобы уйти, добавил, – а вот я бы, как председатель жюри, этому номеру непременно какой-нибудь специальный приз вручил. Ну, там, «За воплощение идеи…» что ли. Знаешь, ведь они предельно точно воспроизвели уже не одно столетие известное в цирковом мире клоунское антре. Да! Вот только внесли одно маленькое, но существенное изменение: в оригинале, так сказать, на нашей «председательской» скамейке тоже должны были находиться подставные лица, а остальная уважаемая публика – хохотать до упада. Что ж, иные времена, другие обстоятельства, новая продвинутая режиссура…

Ландшафтный дизайн

(Памятник)

– Капитана-лейтенанта Гришина к начальнику штаба!

И через пять секунд:

– Товарищ капитан-лейтенант!!!

«Во, разорался! – Анатолий машинально посмотрел на часы: ровно 15–00. – А ведь отсюда до тумбочки дневального метров 50 будет. И еще двое закрытых дверей. Молодец, Лизенко, прямо-таки трубадур».

Офицер неторопливо поднялся с колченогой армейской койки, накинул на плечи перекинутый через спинку стула флотский китель и выглянул в коридор. Это было как раз вовремя, потому что замерший на штатном месте у входной двери старшина первой статьи Федор Лизенко уже сложил рупором обе ладони, поднес их к своему громогласному рту и приготовился выдать третий финальный аккорд истошного крика. Однако, заметив выходящего на казарменный простор своего командира, лишь немного повысив голос, грамотно доложил:

– Только что из штаба рассыльный прибегал. Приказано… немедленно…

Мысль Гришина уже автоматически работала в заданном направлении:

«Наверняка, позвонили бы по телефону, если хотели видеть именно меня одного…»

– Послушай, Федя. – Капитан-лейтенант приблизился к тумбочке дневального. – Рассыльный это на словах передал?

Понятливый старшина тут же отреагировал:

– Не-а. Он журнал распоряжений принес, там все экипажи переписаны. Требовал, чтобы каждый старший лично расписался. Ну… я, это… за Вас… в общем… Рассыльный-то мой земеля.

– Нехорошо, Лизенко! – Голос Анатолия был нарочито строг. – А, если это – война?! Начало боевых действий. И все вы под моим личным непосредственным командованием должны занять круговую оборону, – он обвел взглядом пустое казарменное помещение, – нашей цитадели, а? Тоже вместо меня командовал бы?

Рот старшины расплылся в улыбке. Он служил уже третий год и прекрасно разбирался в настроении начальства:

– Я бы тогда грудью защитил входную дверь. – Развернув широкие плечи и раскинув длинные руки, Лизенко наглядно продемонстрировал, как именно он бы это исполнил. Получилось весьма наглядно. – А потом бы спас Вас.

– А меня-то от кого и зачем спасать? – Недоуменно поинтересовался офицер.

– Так, больше-то некого! А коварный супостат всегда отыщется. Сами же нам рассказывали на политзанятиях.

«Ох, шельма! – Анатолий посмотрел в умное и лукавое лицо подчиненного. – Не зря я тебя тут при себе постоянно держу. Ты меня от многих неприятностей избавил».

Дело в том, что в настоящий момент доблестный экипаж атомного стратегического ракетоносца «К-218» пребывал в состоянии, несколько не свойственном боевой единице могучего Северного флота. А, если точнее, он представлял собой не просто эту самую «боевую единицу», а, скорее, весьма потрепанные останки какого-нибудь заштатного хозяйственного взвода внутритылового обеспечения.

И не было в этой картине ни зловредных происков «коварного супостата», ни сногсшибательного тупоумия высшего военного руководства, ни расхлябанности и безалаберности среднего командного звена. Это был вполне рабочий процесс цикличного использования экипажей, временно не занятых в непосредственном обеспечении боеготовности Флота.

В более понятной интерпретации положение выглядело так. Вернувшись из трехмесячного автономного плавания, полнокровный боевой экипаж, передавал «железо», то есть свою ненаглядную субмарину, другому боевому экипажу, а сам, в полном соответствии с высокими руководящими документами, должен был осуществить «полноценный 28-суточный отдых в предназначенных для этой цели заведениях (санаториях, домах отдыха и т. п.) специализированного типа под присмотром квалифицированного медицинского персонала».

Тьфу, опять канцелярщина! Короче, восстановить в максимально возможной степени утраченное в дальнем походе здоровье. Причем, всеми категориями личного состава: офицерами, мичманами, матросами. И вот тут-то начиналась полная нестыковка.

Офицеров и мичманов группами или поодиночке – причем, по желанию, вместе с семьями – рассовывали во все имеющиеся на тот момент дыры во флотских санаторно-профилактических учреждениях всего Советского Союза. Но с матросами-срочниками так поступить было невозможно. Для них дом отдыха на Северном флоте был один – на Щук-озере, недалеко от Североморска. А экипажей… Становись в очередь и жди!

А офицеры-то уже тю-тю: обнимали жен с детьми на барханистых прибалтийских пляжах, или заигрывали с очаровательными аборигенками кавказских республик, не исключая и привычный ко всему персонал «лечебных» заведений. На кого же бросить дожидающихся своего вожделенного заслуженного отдыха матросиков? А их ведь оставалось человек 20–30, которых не успели – или не сумели при всем старании – распихать по вакантным местам других боевых экипажей.

И тогда на сцене появлялся козел отпущения. Впрочем, это совсем неверное определение. Офицер, который оставался с остатками «боевой единицы» должен был отвечать весьма многочисленным требованиям. Корабельное начальство от такой ответственной миссии увиливало всеми возможными способами. Лейтенанта старшим не оставишь: в дивизии такую кандидатуру даже рассматривать не станут, да еще из вредности определят на эту почетную, хотя и временную должность, самого предложившего. Вот и приходилось изыскивать «унутренние резервы» среди в меру дисциплинированного и ответственного среднего командного звена экипажа.

Подходящими вариантами были какой-нибудь молодой командир боевой части или умудренный пяти-семилетним опытом относительно безупречной службы командир группы в звании капитана-лейтенанта. Всем последним требованиям идеально отвечал Толя Гришин. Наверно, именно поэтому, почетную обязанность командования целым стратегическим экипажем, хоть и в урезанном виде, он исполнял уже второй раз.

Только не надо думать, что жизнь этого полубесхозного экипажа была беспечна, легка и приятна! Забот и хлопот в гарнизоне, никак не связанных с практической боевой подготовкой и обслуживанием материальной части, было, что называется, выше крыши. Ежедневные гарнизонные караулы, штук пять патрульных групп в городке подводников и казарменном расположении; наряд на береговой камбуз, где питается вся флотилия; чистки, уборки и большие приборки на внешних объектах: пирсах, зоне строгого режима, в жилых городках; прием, транспортировка и складирование прибывающих по суше и морем грузов. Работа на гарнизонном подсобном хозяйстве: читай – вынос тонн говна за тремя десятками полуодичавших свиней. Наконец, вылизывание до сверкающей чистоты кошачьих яиц Главного плаца размером с футбольное поле, на котором регулярно проходили строевые смотры, торжественные прохождения, праздничные – и будничные! – парады государственного и сугубо местного значения. Да, всего и не перечесть!

А у командования дивизии уже образовался незыблемый стереотип: чего это тратить силы, время и нервы, выдергивая по два-три человека из каждого действительно боевого экипажа, неминуемо рискуя нарваться на ответные словоизлияния их командиров, если существует «целый полк бездельников и тунеядцев, которые только тем и занимаются, что давят бока на койках в казарме, да хлещут по ночам уворованное на экипаже шило»?! Поэтому, разбуди, хоть ночью, помощника начальника штаба, зама по боевой подготовке, или, даже Самого, и поинтересуйся: «Человечков пять-десять-двадцать надо бы…», как, даже не успев закончить мысль – а куда и для чего надо-то? – получишь невразумительное бормотание: «Пойди, возьми у Гришина на 218-ой!» и далее прекрасно артикулированный посыл по далекому гинекологическому адресу.

Капитан-лейтенант Гришин, безусловно, знал это все. Но, самое главное, что его уже отлично знали в штабе дивизии! Вместе с командирами, старпомами и даже замполитами – поскольку сам он был един во всех лицах – он присутствовал на докладах у комдива и начальника политотдела, на зубодробительных пятиминутках у начальника штаба и визгливых разносах у его помощника.

Свой первый «срок» в прошлом году Толя «отмотал» с поразительной удачливостью. Он не сорвался на открытую конфронтацию ни с кем из дивизийного руководства, умудрившись одновременно не позволить никому из них усесться на собственную шею. В кабинете у самого комдива он до хрипоты отстаивал свой срочнослужащий, но не всегда эффективно работающий легион, и вместе с тем не загубил напрочь ни одного порученного задания. Ну, разве что, совсем чуть-чуть, так, на строгий выговор. На него быстро перестали орать благим матом, а пренебрежительное «эй, капитан!» с добавлением целого флакона ненормативной лексики, сменилось на вполне дружелюбное «ты, Гришин» или даже просто «Толя!»

В помощь капитану-лейтенанту для удержания в узде оравы срочников были оставлены полтора лейтенанта и два с половиной мичмана. Ну, по поводу лейтенантов все было просто: один из них прослужил уже больше года и мог, по праву, считаться целым. В то время, как другой, только-только начинал свой тяжкий офицерский путь, и более, чем на половину лейтенанта, никак не тянул.

А вот мичманы… Один был средних лет парень, Валя Зацепин, спокойный, неторопливый, иногда даже надежный. Из турбинистов. Полноценная единица. Зато второй… Видно, с большого бодуна, раздухарившись, матушка-природа вложила в тщедушное тельце сорокалетнего мужчины десять миллионов лошадиных сил кипучей энергии. Он был неостановим, неукротим и практически неуправляем во всем! Такие люди на флоте не задерживаются долго, а мичман Троехватов служил на их экипаже уже целый год!

Но это не из-за нерасторопности его начальников или от какого-то непонятного их личного мазохизма. Просто, столкнувшись на экипаже с таким невиданным экземпляром, люди раскрыли рты, выпучили глаза и застыли в катастрофическом ступоре и полнейшей растерянности. И так уже целый год.

Зато Гришин оригинально и просто справился, казалось бы, с неразрешимой задачей нейтрализации этого энерджайзера. Он поручил ему только одно дело: определил в помощники начальника гарнизонного караула. Причем, вечного, то есть, практически, несменяемого. И дело пошло! Во-первых, мичман никогда не появлялся в расположении экипажа, поскольку расстояние между казарменным городком и местом хронического несения его новой службы – комендатурой гарнизона – было около трех километров. Во-вторых, замечаний от всевозможных проверяющих порядок на гауптвахте не поступало вовсе: после тридцатисекундного общения с новым бравым помощником начальника гарнизонного караула у каждого из этих проверяющих возникало только одно необоримое желание: бежать… бежать… и никогда более в жизни…

Правда, их истошные вопли иногда долетали до штаба Гришинской дивизии, но это был уже лишь только слабенький рикошет, способный, разве что, пощекотать и развеселить. Зато коменданту гарнизона Троехватов даже понравился! Краснопогонный медлительный подполковник слоноподобной внешности, бывший военный спортсмен-борец отличался очень плохим слухом, корявой матерной речью и необъяснимой любовью к тщедушным, но вертким, как сперматозоиды, представителям мужеского пола. На том, видно, и сошлись.

Сейчас в казарме находились пять человек. Сам Гришин, его «ординарец» Лизенко, являющийся к тому же бессменным дневальным и, вообще, «управдомом всея Казармы», два совсем молоденьких матроса-срочника, фамилий которых Толя даже не смог еще запомнить. Они беззвучно копошились в одной из дальних кают, где по заданию старшины первой статьи переклеивали обои, которые по приказу того же старшины под страхом круглосуточной чистки «толчков» нагло сперли ночью у соседей с четвертого этажа. И еще «пол-лейтенанта» отсыпался после ночного патрулирования в гарнизоне.

Двенадцать человек во главе с целым лейтенантом дежурили на камбузе, а еще семеро что-то где-то прибирали под командованием флегматичного Зацепина. Ну, об этом достаточно хорошо было знать старшине Федору. А Гришин… не царское это дело!

– Так, говоришь, срочно-немедленно? – Вяло поинтересовался капитан-лейтенант у дневального.

– Ага. Так точно.

– Ну-ну. – Гришин зевнул. – Странно: ни день, ни время вовсе неурочные для коллективных посиделок. Ладно, разберемся в процессе плавания. Так что, Федя, пойду я, не торопясь. Если опять прибегут, скажи – давно уже в пути. Ну, и тут… сам понимаешь…

– Да все нормально будет, Анатолий Иванович, – Лизенко позволял себе иногда подобные вольности. – Я за Вами дверь запру на ключ, а снаружи табличку приспособлю «РЕМОНТ».

Гришин покивал – все было отработано – и просто для проформы напомнил:

– Трубку телефона снимаешь после 12-го гудка.

– Так точно! – Гаркнул Лизенко. Потом выставил вперед две растопыренные пятерни. – И еще два!

– Чего два? – Не понял капитан-лейтенант.

– Ну, – старшина обвел глазами свои пальцы, – этих десять и еще два. Будет как раз двенадцать.

– Пифагор ты наш, арифметический. – Пробурчал Анатолий и вышел из казармы.

На штабном ПКЗ около рубки дежурного ошивались уже десятка полтора старших офицеров. Они пытались хоть что-то разузнать у представителей службы относительно неожиданного вызова, но те отвечали лишь пожатием плеч и недоуменным разведением рук. Наконец, из командирского коридора суетливо выскочил капитан 1 ранга Утрехин, начальник штаба дивизии:

– Ну, какого черта рандеву здесь устроили? А ты что, – это он обратился к дежурному по дивизии, – приказа не понял? Сказал же: собрать!

– Так, они и собрались.

– «Так, так»… Об косяк! Почему до сих пор не в конференц-зале?

– Так… – Капитан 3 ранга тут же оборвал себя, что бы не нарываться еще на один «об косяк». – Вы не распорядились открыть.

– А для этого нужно мое распоряжение?! – Настроение начальника штаба было значительно ниже уровня ординара. – Может, тебе еще письменный приказ оформить на траханье собственной жены? А?! С указанием места и соответствующей позы!

Дежурный покраснел, но смолчал.

– Какого… хрена тогда стоишь? Ключ в зубы, и бегом на верхнюю палубу!

Покрасневшими глазами он обвел примолкших офицеров. Растоптать одного дежурного было просто и даже приятно, а вот среди дюжины лодочных командиров обязательно найдется такой, что и… Поэтому капраз лишь коротко рявкнул:

– Всем в конференц-зал!!! – И вновь быстро скрылся за массивной дверью своего кабинета.

Офицеры гуськом потянулись по трапу вверх.

– Судя по первичному накалу, буря ожидается нешуточная.

– Странно, что симптомов, вроде, никаких не было.

– Ха! Про симптомы ты у Шведько поинтересуйся: ему вчера сначала воткнули на полствола, потом трахали минут тридцать, до кровавого оргазма, а лишь затем поинтересовались: его ли это мичмана драку в ДОФе организовали.

– Ну, и как?

– Оказалось, что не его. Только, задница от этого болеть не перестала.

Гришин поднимался вместе со всеми, не слишком вникая в суть коротких разговоров: чего дергаться-то, если через пять минут всё тайное неминуемо станет явным. Едва офицеры успели разместиться на спешно расставленных стульях – причем, каждый постарался самостоятельно отодвинуть свое пластиковое седалище подальше от командирского стола – в конференц-зал тяжелой походкой вошел сам командир дивизии.

Адмирал был невысок ростом, но грузен телом. К тому же он страдал тромбофлебитом, что делало его походку еще более тяжелой и раскачивающейся. Офицеры встали, приветствуя комдива. Теперь на семенящего сзади начштаба уже мало, кто обращал внимание: авторитет адмирала в дивизии был непререкаем. Его искренне уважали, прощали и крутой нрав, и не всегда дипломатические обороты речи: они не были обидными и унижающими. К тому же, адмирал никогда не устраивал разгоны по пустякам, от души радел за каждый вверенный ему корабль, и мог своим спокойным, глуховатым голосом высказать не всегда лицеприятную правду в глаза самому высокому начальству.

Чуть кивнув массивной головой в ответ на приветствие, он прошел к столу и тяжело опустился в специально принесенное для него мягкое полукресло. В руках комдива не было никаких бумаг. «Значит, экспромт, – заранее настраиваясь на грядущий негатив, предположил Гришин, – ничего нет хуже сюрпризов!» – Философски заключил он.

Начальник штаба что-то зашептал адмиралу на ухо, но тот, не слушая, сделал отодвигающий жест рукой.

– Товарищи! – Он глухо откашлялся и как-то забавно пожевал губами под щеткой густых седых усов. «А наш-то сегодня явно чем-то расстроен. – Удивился про себя Гришин. – Информация к размышлению».

– Товарищи. – Повторил адмирал и, похоже, обиделся на собственную нерешительность. – Короче, только что с обеда в свой штабной рабочий кабинет проехал Командующий флотилией.

«Эка невидаль! – Мысленно прокомментировал капитан-лейтенант. – Батюшкин как раз в это время практически ежедневно отправляется на персональной черной «Волге» обедать в свою городскую квартиру».

Анатолий чуть заметно пожал плечами. Вообще, фигуру Командующего флотилией вице-адмирала Батюшкина всеобъемлюще и точно можно было охарактеризовать всего двумя словами: самодур и деспот. Без комментариев.

– Так вот…

«…На ту беду лиса близехонько бежала…» – В голове капитана-лейтенанта сами собой всплыли строчки известной басни. И оказались пророческими!

– …как раз посередине зоны строгого режима попался ему на пути какой-то мичманец.

Командующий не ездил в объезд. Он передвигался исключительно по гладкой, хорошо асфальтированной дороге, которая проходила вдоль всех пирсов в непосредственной близости от кромки залива. Она считалась стратегической и всегда содержалась в отличном состоянии, так как именно по ней на специальных тяжеловозах к подводным лодкам подвозились торпеды и ракеты. Включая и оснащенные ядерными боеголовками.

Скорость движения автомобиля Командующего обычно не превышала 10 км/час. Во-первых, потому что трасса на этом участке была все-таки стратегической. Хотя, для самого Батюшкина это было, скорее, не «во-первых», а в «тридцать первых». Главное заключалось в том, что через большие, прозрачные и часто опушенные стекла лимузина прекрасно можно было лицезреть даже издали величественную фигуру вице-адмирала в парадной тужурке со Звездой Героя Советского Союза на груди! Ни Звезду, ни тужурку он не снимал практически никогда.

К тому же, сам Батюшкин зорко отрегулированным командирским взглядом имел возможность усмотреть мельчайшие нарушения строгого уставного порядка в самой отдаленной точке вверенной ему территории. И не дай Бог, если какой-нибудь чуть зазевавшийся военмор не вытягивался во фрунт еще за полсотни метров до подъезда величественного кортежа, не прикладывал руку к безупречно надетому головному убору и не поедал глазами разместившееся на светлых кожаных подушках своё Божественное командование, выражая лицом и фигурой высшую степень обожания, чинопочитания и всеобъемлющего восторга. Печальна была его судьба.

Конечно, все в гарнизоне знали об этих выкрутасах и категорически старались не появляться в известное каждому время даже в отдаленной перспективе к «почти правительственной трассе». А тут, поди ж ты…

– Плелся, понимаешь, в глубоких раздумьях! И не остановился даже тогда, когда рядом с ним притормозила черная «Волга». Ну, манеру нашего Героя Советского Союза вы все знаете. – В рядах заулыбались и закивали головами. – Задняя дверца распахивается во всю ширь, на асфальт опускаются ноги в лакированных штиблетах, вперед высовывается грудь со Звездой, сверкающими адмиральскими эполетами и красно…багровая мор… лицо… – командир дивизии совсем запутался в определении конкретных цветов и предметов, поэтому, чуть замявшись, закончил мысль, – короче, то, что под огромным козырьком адмиральской фуражки! Ну, и следует, так сказать, оклик, да-а-а…

Опять все прекрасно знали, что ласковое определение «оклик» вряд ли подходит к пронзительному реву взбешенного самца африканской горной гориллы, который по рассеянности вместо податливой самки запрыгнул на ленивого дикобраза. Причем, сзади.

– От… гм… оклика мичманец, конечно, обосрался на месте, но зато сделал совершенно неожиданный тактический ход. Он не замер в ступоре, ожидая неминуемого растерзания, не бросился бежать в сторону спасительных, казалось бы, пирсов, где быстро был бы задержан и скручен дежурно-вахтенной службой. Он сиганул вдоль трассы! Командующий на «Волге», разумеется, за ним. А наш спринтер, пролетев по двум газонам, легко перепрыгнул через капот уже практически догнавшей его автомашины и со скоростью и изяществом горного барана вспорхнул на отвесную 10-и метровую сопку!

«Архары, то есть, горные бараны, не порхают. – Уточнил про себя Гришин. – А в остальном все гениально просто и ловко».

– Там дальше склады ГСМ начинаются, развалюхи какие-то и выход с тыла в жилой городок. Практически, «зеленый» путь.

Командир дивизии отхлебнул пару глотков из стакана, осмотрел сосредоточенных и серьезных офицеров глубоко посаженными под кустистые брови глазами и… усмехнулся! Причем, вполне натурально весело!

– Сейчас я задам всем вам один вопрос. Количество попыток правильного ответа не ограничиваю. Обещаю: кто его угадает, будет освобожден от… В общем, если угадаете, сами узнаете, от чего.

«Прямо тебе «Клуб знатоков» какой-то! – Анатолий поскреб затылок. – А ведь интересно, интересно… Ради одного вопроса собрать весь командный состав дивизии. Какой-то подвох».

– Итак, вопрос: для чего я вас тут всех собрал?

Первые ответы посыпались практически мгновенно:

– Поймать нарушителя!

– Выяснить фамилию мичманца!

– Узнать, из какой он части!

На подобное дилетантство адмирал даже не реагировал. После непродолжительных раздумий ответы стали более вдумчивыми и изощренными.

– Обыскать все склады ГСМ и развалюхи.

– Пройти путем, по которому скрылся нарушитель.

– Организовать засаду на всех выходах из городка.

«Не то, коллеги, явно не то. – Сам Гришин участия в викторине не принимал. – Плоско мыслите».

Дальше поперла экзотика:

– Взять собак в караульной роте!

– Сдать на анализ обувь всех подозреваемых. Пусть ищут следы ГСМ на подошвах.

– Объявить общий сбор на Главном плацу.

– А это еще зачем? – Удивился даже адмирал.

– Провести личное опознание!

– Не пори чушь, Садыков! Ты свой-то экипаж полностью и за полдня не соберешь, а тут вся флотилия! И потом, ты хоть можешь себе представить нашего Героя в роли главного опознавателя?

Воображенная картина вызвала здоровый смех.

– Так что, фантазия иссякла? – Поинтересовался комдив.

– Ну-у-у… Разослать по всем частям и кораблям штатных и нештатных представителей особого отдела. Пусть, так сказать, в частных беседах попытаются что-то разузнать. Ведь случай-то громкий, разговоры будут…

– Что ж, в этом есть определенный смысл. Но, по факту, слишком долго и не рационально.

Зал окончательно притих.

– Вы, отцы-командиры, думали и отвечали «не в ту степь». Собаки, анализы, особый отдел… А ведь вопрос был другой: для чего я ВАС тут собрал?

– Для информации. – Раздался неуверенный голос с самого дальнего ряда.

– Ага. И еще для КВНа вместе с Театром миниатюр. Я что, похож на Райкина?

Присутствующие ответили гробовым молчанием.

– Ну, ладно. – Лицо адмирала, хоть и посерьезнело, в глазах продолжали играть веселые искорки. – Не стану повторять весь свой рассказ, а напомню лишь пару предложений и маленькое философско-психологическое наблюдение. С него и начнем. Хотя, философ я лишь отчасти, да и то – по нужде. Согласитесь, что одни и те же события вызывают у разных людей разные эмоции. Вот, упал человек на улице. Кто-то из прохожих рассмеялся, кто-то заплакал, а кто-то, вообще, равнодушно прошел мимо. Мало того, даже у одного человека похожие происшествия, только в разное время, могут вызывать чуть не противоположные реакции. И трудно предсказать, какие именно нейрончики замкнутся в наших тупых и темных башках, вызывая непредсказуемые ассоциативные ряды.

«О, Господи! Да Вы, товарищ адмирал, явно поскромничали, давая оценку своим психофилософским способностям. И явной широте познаний!»

– А теперь ключевая фраза: наш злостный нарушитель спасался бегом вдоль трассы, НЕЩАДНО ВЫТАПТЫВАЯ ЦЕЛЫХ ДВА ГАЗОНА!!!

Адмирал замолчал, а тишина в конференц-зале стала густой и гнетущей.

– Что, и сейчас не поняли? – Довольно пробасил комдив, потирая ладони. – Ох, нейрончики, нейрончики! Да наплевать стало мгновенно нашему уважаемому Командующему на всех разпи…льдяев на свете вместе взятых! На бесконечные внутригарнизонные проблемы, на боеготовность Флота вообще, и укрепление обороноспособности страны в частности и целом! Его «убила» вытоптанная трава!!!

Газоны располагались вдоль всей зоны строгого режима между стратегической трассой и корнями пирсов. Было их девять штук. Каждый представлял собой прямоугольник со сторонами, примерно, тридцать и пять метров, обнесенный одним рядом низко положенных, тщательно побеленных кирпичей. Учитывая расположение гарнизона подводников далеко за Полярным кругом, ничего, кроме травы, на них не произрастало. Зато трава была особенной.

Как любой объект на территории военного гарнизона, каждый газон изначально был закреплен за какой-то воинской частью, то есть, конкретно, за подводной лодкой, которая на тот момент была пришвартована к близрасположенному пирсу. В обязанности экипажа, наряду с уборкой околопричальной территории, входило и содержание в чистоте и порядке этого оазиса живой природы. Причем, с точки зрения командования под «порядком» понималось отсутствие проплешин в растительности и её естественный зеленый цвет.

Возможно, что когда-то в незапамятные времена едва проклевывающиеся росточки и были слегка зеленоватыми. Но суровый климат, близкое расположение автомобильной дороги и изрядная доза постоянно получаемой от атомных субмарин радиации, напрочь стерли в их генетическом коде даже воспоминания о приятном естественном цвете.

Однако, царь природы – а это, разумеется, человек – в лице своих лучших военных представителей, с подобной анархией мириться не захотел. Правда, в отличие от великого Мичурина местные апологеты заполярно-тундрового произрастания обладали более скромными возможностями. А, точнее, всего одной: красить! Но уж эту свою единственную возможность они реализовывали с непоколебимым упорством и в максимальных масштабах.

Вся честно получаемая и нечестно добываемая экипажами зеленая краска уходила в газоны. Если и этого не хватало, можно было слегка разбодяжить имеющуюся, допустим, белилами, или «слоновкой», а то и «маренго». А, поскольку за каждый газон отвечал отдельный экипаж, то весьма быстро все девять газонов стали напоминать экспонаты экзотического ботанического сада. Ни один цвет не был похож на соседний! Мало того, даже один и тот же газон в течение сезона мог не единожды «линять», обзаводясь новой блестящей порослью. Что поделаешь, человеческий фактор!

Впрочем, командование воспринимало подобные метаморфозы весьма благосклонно, а перед проверяющими из Центра даже хвастались благотворной селекционной работой.

Вот по двум таким газоном и пронесся быстроногим гепардом вконец офигевший мичман.

– Конечно, я не могу угадать, какие именно глубинные пласты в тот момент сдвинулись в таинственном подсознании нашего Командующего. – Комдив с сожалением развел руками. – Может, всплыло его трудное детство в каменных джунглях одного из столичных городов, когда простой животворящий зеленый побег он мог наблюдать лишь в цветочном горшочке на подоконнике школьного кабинета биологии. Или, наоборот, весело защебетало его же счастливое отрочество, когда босоногим пацаненком будущий Герой носился, беззаботно гикая и гукая, по густому травянистому ковру невысоких холмов Валдайской возвышенности…

Слева от Гришина раздался громкий шепот:

– Или трахал свою первую девку в свежескошенной борозде, глубоко втыкая корявый член в мягкие и пыльные зеленые травинки. До самой… матушки-земли.

Справа перебили:

– Да нет же! Просто неодолимо захотелось мужику на склоне лет и напряженного трудового дня скинуть опостылевшую тужурку вместе со Звездой, сбросить тесные штиблеты, выйти босиком на середину сверкающей лужайки и, спустив грубые адмиральские штаны… насрать на все это бутафорское безобразие…

Сзади добавили:

– А какая-то пробегающая скотина весь кайф обломала!

«Ого! – Подумал капитан-лейтенант, – как за живое-то всех зацепило! И какая широта познаний, какой слог и штиль!» – Он по-новому, с уважением взглянул на своих сослуживцев.

Адмирал привстал, и его тяжелая широкая ладонь трижды громко опустилась на полированную поверхность стола:

– Разговорчики!

«Молодец, шеф: высказаться-то сначала все-таки позволил!»

– Развеселились, понимаешь! Сейчас погрустнеете. И приказал Командующий…

– …Срать теперь хором в любое время на всех газонах!

Это был уже перебор. Фраза неприятно царапнула ухо. Высказавшийся сам понял это и негромко добавил:

– Виноват, товарищ адмирал! Прошу прощения.

И комдив, вновь безошибочно угадав общее настроение, лишь коротко кивнул:

– …приказал: до 19 часов огородить все газоны! Не железными прутьями или корявым деревянным дубьем, обмотанным колючей проволокой, а декоративными свежеструганными колышками с элегантно натянутой между ними тонкой и прочной сверкающей белизной бечевкой. Вот такой вам ландшафтный дизайн!

Командир дивизии опустился обратно в кресло и замолчал.

Взгляды всех присутствующих синхронно уперлись в циферблаты наручных часов. Несколько секунд ушло на осознание масштабов бедствия, еще столько же – на представление его последствий. А затем в разных головах вывод вспыхнул практически одним и тем же словом: ка-та-стро-фа.

Старпомы и командиры не повскакивали с мест, не размахивали руками и не галдели наперебой. Все они были достаточно опытными служаками, чтобы безошибочно понять: это – КОНКРЕТНЫЙ ПРИКАЗ. Такой не отменяется, не обсуждается, а неукоснительно выполняется. В противном случае… Думать об этом пока не хотелось никому.

На лодках, ПРЗ, на каких-нибудь Богом забытых технических складах, поднапрягшись, можно было отыскать какие-то железные болванки, способные исполнить роль прутьев металлической ограды. Прошерстив полосу прибоя и склоны близлежащих сопок, можно набрать как раз ту кучу полуистлевшего «корявого дубья», о котором упомянул комдив. Но отыскать относительно ровное деревце соответствующей толщины, из которого можно было бы изготовить кустарным способом элементарный круглый колышек, сантиметров пяти в диаметре и длиной около полуметра, было задачей совершенно фантастической, подходящей, разве что, для Ивана-дурачка из русских народных сказок: «…а принеси-ка ты мне, Ваня, к утру яблочек молодильных да водицы живой!»

Не росло здесь, на суровом побережье Баренца, такое. НЕ РО-СЛО! Как пальмы и баобабы, как манго и грейпфруты, как крокодилы и фейхоа. В прозрачные воды здесь спускались голые каменные скалы, лишь местами поросшие жестким ягельным мхом. Правда, чуть южнее, уже через километр-другой, появлялись стелящиеся по камням кустарники, толщиной с карандаш. Еще дальше – корявые невысокие деревца, и лишь потом… Может, за день, на машине, со взводом бойцов…

Но, где она, эта машина? Где взвод? А, главное, какой день?! Впереди оставалось… так… 3 часа и еще 6 минут. Потому, что ровно в 19–00 Командующий флотилией отправится домой на очередной прием пищи уже известным маршрутом, имея определенную пламенную цель: проверить безусловную точность выполнения ЕГО личного приказа.

– Вижу, что меня поняли все. – Прогудел комдив. – И поняли правильно. Поэтому, не стану отнимать более ваше драгоценное время. Тут начштаба прикинул кое-что, исходя из наличности, так сказать, и возможностей. – Он взял из рук капитана 1 ранга несколько форматных листов бумаги с какими-то списками, схемами и рисунками. – В общем… я согласен. – Адмирал поднял листки над головой. – Прошу считать это уже моим приказом. Удачи!

Едва закрылась дверь за командиром дивизии, бразды правления взял в свои энергичные руки начальник штаба:

– Юрий Петрович приказал вас не задерживать. Поэтому, говорю один раз, и для особо… одаренных повторять не буду. Свои идиотские вопросы и безмозглые предложения тоже можете засунуть себе в жопу! Значит, мы имеем девять газонов вдоль стратегической трассы в зоне строгого режима. Откидываем два. Первый находится на территории, прилегающей к ПРЗ – плавучий ремонтный завод – им его и отрабатывать. Второй – напротив стацпричала. За него испокон века отвечали ракетчики. Итого, остается великолепная семерка этих… долбаных клумб! И 14 «живых» экипажей в нашей дивизии. Шучу, конечно, какая тут «живость»? Сборище беременных каракатиц, не имеющих никакого представления о боеготовности, не способных самостоятельно отыскать даже дырку в собственной…

– Владимир Павлович! – Это впервые за все время совещания подал голос сидящий сбоку командирского стола начальник политотдела. – Вы бы…

– Норе! В собственной норе, так понятно? Ну, и мать… – Махнул рукой начальник штаба. – Продолжаю! Из 14… экипажей один грузит торпедный боезапас, еще два сидят на введенных реакторах, причем, один ночью отчаливает, четвертый сейчас на стрельбище сдает контрольные нормативы комиссии из Главного штаба. Значит, десять. Мы, – он переглянулся с начПО, – понимаем, что больше 5–7 человек от каждого невозможно выделить. Поэтому, – капитан 1 ранга порылся в своей объемистой папке, выудил на свет еще с десяток листов бумаги и протянул их офицерам, – девять командиров возьмите эти списки. Там указано, кому на какой газон сколько человек выделить. Получается по клумбе на полтора экипажа. И не обсуждать! – Он снова коротко глянул в сторону начПО и резко закончил, – а это уже мой приказ. Ясно? Или кому-то недостаточно, а?!

Достаточно, даже с лихвой, было всем. Возникла короткая сутолока, когда командиры скопом двинулись к столу за письменными руководящими указаниями. Отыскав свой листок, каждый из них стремился побыстрее покинуть конференц-зал: ландшафтный дизайн не допускал отлагательств!

Когда к столу подошел Гришин, ни одного листа бумаги там не было. Он недоуменно посмотрел на Утрехина:

– А…

Лисья мордочка капитана 1 ранга светилась искренней радостью и предвкушением животного удовольствия:

– Хер на! Наконец-то своим появлением нас, убогих, осчастливило… э… КОМАНДОВАНИЕ знаменитой 218-ой. – Голосом диктора на военном параде возвестил начальник штаба. – Ура, товарищи!

– Я здесь с самого начала. – Спокойно доложил Анатолий. Пожалуй, с единственным представителем штаба дивизии – его начальником – нормальные отношения у капитана-лейтенанта никак не складывались. – Разрешите мне…

– Безусловно! Вам у нас все разрешено: и опаздывать на доклады, – «сущая неправда»! – и спорить с командованием, – «злопамятный крысеныш!» – и отсиживаться в темных углах, норовя улизнуть под шумок, – «тьфу на тебя!» Не прокатит, каплей, я пристально за тобой наблюдал. – «Еще бы!» – Бумажки ему теперь захотелось!

Утрехин жестом руки пригласил присоединиться к веселью начальника политотдела, но тот молча, отстраненно и сосредоточенно поднялся со стула и вышел в коридор. «Жаль союзничка, но ничего, прорвемся!» – Подумал Гришин.

– На Вас, капитан, отдельных заявок не поступало! – Продолжал ерничать начштаба. – Даже от адмирала. – Теперь он намекал на вполне рабочие, спокойные отношения Анатолия с командиром дивизии.

«Видно, здорово это тебя цепляет! Завидуешь, да?», но вслух капитан-лейтенант лишь сдержанно попытался выяснить:

– Я хотел бы…

Утрехину, похоже, надоело представление: подчиненный держался уверенно и адекватно, время поджимало, да и «благодарных» зрителей и слушателей почти не осталось:

– Бабу свою будешь хотеть!!! – Заорал он. – На люстре по праздникам!!! – Анатолий никак не прореагировал на оскорбление. – А здесь – выполнять мои приказы! Ишь, развел бардак в своем… своей… говносральне! – «Фу, как грубо и примитивно!» – Никто ни хрена не делает, бездельничают в казарме сутки напролет, шило жрут…

«Ага, не можешь простить, что я тебе людей не дал на переноску мебели в новую квартиру. – Вспомнил Гришин недавнее столкновение с капразом. – Да, вполне могли решить все полюбовно, если бы ты по-человечески попросил.» Анатолий оглянулся: последние двое офицеров выходили в коридор. Он низко наклонился к развалившемуся в адмиральском кресле начальнику штаба, уперся кулаками в столешницу и негромко отчеканил:

– Мои люди не бездельничают. На экипаже висят все гарнизонные караулы, половина патрулей, камбуз… У меня в казарме – один вечный дневальный. И никто ничего не «жрет», в отличие от тебя, полковник! – Вокруг Утрехина, действительно, витал легкий шильный аромат.

Начальник штаба вместе с креслом резко отъехал на метр от стола. Гришин выпрямился, развернулся и направился к выходу. Вслед ему раздалось:

– Ваш экипаж целиком отвечает за всю центральную клумбу!

И запоздало:

– Свободны, капитан!

«Без тебя знаю, что свободен. – Каплей вышел из конференц-зала не прикрыв дверь. – А уж с этим газоном точно твоя работа, пакостник мелкий!»

Мало того, что центральная клумба первой привлекала внимание, она еще и была метра на три длиннее и чуть шире остальных. «А у меня людей свободных раз-два и обчелся!» Хотя, какая во всем этом была разница? Тридцать колышков, двадцать, или, даже, десять? Не было шансов и на один!

«Аутодафе состоится сегодня в 19–00 по гаджиевскому времени при любой погоде!»

Едва Гришин на шаг приблизился к своей казарме, как испачканная снаружи краской входная дверь с намертво приклеенным листком бумаги с корявой надписью «Ремонт» широко распахнулась.

«Наверно, в окно высматривал». – Подумал он о Лизенко.

Действительно, в шаге от порога застыл старшина первой статьи.

– Смирно!!!

– Ты что, Федор, опупел? Чего разорался?

– По уставу положено: при входе командира в расположение части…

– Та-а-ак, здесь-то что случилось, пока меня не было? Или, может, в каюте уже Министр обороны дожидается, а? Тогда командовать мне не положено.

– Происшествий не случилось, товарищ капитан-лейтенант! Это там у вас в дивизии…

– Что это «у нас в дивизии»? Я сам, вроде, только что оттуда.

– Так… – Лизенко чуть замялся, – газоны наши в зоне срочно, говорят, красить надо и штакетником огораживать.

Нет, Анатолий, конечно, знал о скорости распространения слухов в матросской среде, но чтобы так быстро… Ведь он шел прямиком с доклада, никуда не заворачивая, а старшина не покидал запертой казармы.

– Снова земеля? – Догадался Гришин.

– Ну. – Подтвердил старшина. – По телефону же. Давно.

Офицер покивал:

– Оперативно. – Неожиданно в голову пришла интересная мысль. – Послушай-ка, Федя, а, может, ты знаешь, кто это бегал по зоне, словно черепашка-ниндзя и через Командующего, как через «козла», сигал?

Звук, который издал Лизенко, был похож на презрительное фырканье Кота-бегемота:

– Тоже мне, загадка! Я с этим Димоном полгода в североморской учебке парился.

Сдвинув на затылок фуражку, Гришин плюхнулся на стоящий рядом с тумбочкой дневального табурет.

– ???

– Так мы одного призыва. Только Димон уже через год согласился остаться на сверхсрочную, отучился в школе мичманов и недавно снова сюда к нам вернулся. Не повезло ему, правда: места связистов на всех лодках заняты оказались. Вот его и определили пока на склад. Но, зато, хоть поселили в городской общаге. – Старшина первой статьи замялся, но потом, взглянув исподлобья на своего ошалевшего командира, продолжил. – Я ведь даже это… в гости к нему ходил! Еще до автономки, в увольнении. – Быстро уточнил он.

Ну, положим, как Федор Лизенко ходил в гости к своему старому корешу, Гришин представлял значительно точнее, чем это выглядело в изложении старшины. Скорее всего, не только до автономки, а еще и после. И, конечно же, ни в каком не в увольнении: матросов, вообще, не отпускали в городок в одиночном порядке, разве что, строем, на какие-нибудь официальные мероприятия в ДОФе.

А Федор, наверняка, слинял в самоволку. Причем, прихватив «сэкономленное» на техническом обслуживании, шило. Это уж точно!

– Что-что? – Переспросил Анатолий: задумавшись, он не расслышал последней фразы подчиненного.

– Я говорю, что Димон ни в какой городок не побежал. Он сейчас на своем складе зашхерился, рядом со свинофермой.

Да-да, Гришин припомнил, что там, за комбинатом питания, вплотную к прибрежным сопкам, притулились несколько разномастных складских помещений, включая большой продовольственный лабаз под гофрированной крышей. Это было в противоположной от жилого городка стороне. «Сумел след запутать! Там его точно никто не ищет. По крайней мере, пока». Хотя, скорее всего, у молодого мичмана это получилось спонтанно.

– А ты-то откуда это знаешь?! – Искренне поинтересовался капитан-лейтенант. – Ведь и пары часов не прошло.

По неуверенному молчанию старшины Толя понял, что в душе того борются два чувства: скорее всего, это нежелание подставить кого-то из своих сослуживцев и естественное стремление показать собственную значимость и авторитет. Ждать пришлось недолго: победил авторитет.

– Наши салаги с камбузного наряда машину на продскладе разгружали. Вот Фикса и засек, как Димон в свой гадюшник пролетел. Как ужаленный!

Да, мало времена меняются: всегда люди со вставным зубом получали клички Фиксатый, Фикса. А «золотой» искусственный зуб ярко сиял во рту старшего матроса Али Алиева.

– Ну, он мне и стуканул сразу.

От продсклада до казарм было минут 10 ходьбы.

– Так что, твой Димон на продскладе служит?

– Не-а. Там, дальше такой деревянный сарай. Это тыловое боцманское заведование. Ну, там лопаты-мётла-щетки всякие, краска есть, шкертов километров десять…

Гришин не мог припомнить эту сараюшку, видно совсем на спуске к соседней маленькой бухточке затаилась, но Лизенко можно было верить.

– Товарищ капитан-лейтенант, Вы только это… ну… не закладывайте, а? Кореш, все-таки.

– Кореш, кореш… Да от этого твоего кореша вся флотилия на ушах стоит! И черт бы с ним, с Димоном: ничего преступного он не совершил. А там найдут – не найдут – его судьба. Зато, лично с меня за неустроенный газон, который твой мичманок потоптал своими корявыми флотскими говнодавами, Командующий шкуру спустит уже через два с половиной часа. И еще расстреляет. Двадцать семь раз, за каждого из вас. Так что, Федя, – он похлопал старшину по плечу, – готовься встречать нового командира.

– Не-а! – Неожиданно радостно возвестил старшина первой статьи. – Не расстреляет!

– Это почему же?! Или ты нашего Командующего плохо знаешь?

– А у нас клумба лучше всех будет!

– Милый, у тебя от чересчур напряженной службы крышу, наверно, снесло. – Офицер задумчиво оглядел подчиненного с головы до ног. – А, может, вместо деревянных колышков мне вас всех в этот газон заколотить? Головками вниз.

– У нас будут самые настоящие колышки! Я же это, к Димону сразу Скуратова послал…

«Точно: Скуратов – это был один из двух матросиков, которые обои в каюте клеили». – Вспомнил Анатолий.

– …ну, чтобы выспросить все. Его же тогда уже искать начали. А на вашем докладе у комдива про газоны объявили.

Гришин еще раз поразился матросской оперативности и неожиданно вспомнил один детективный роман, в котором психологически точно подмечалось, что подавляющее большинство людей совершенно не обращают внимания на находящихся рядом с ними и выполняющих свою обыденную работу людей в форме. Там свидетели искренне утверждали, что никого-никого не было на месте преступления, хотя неподалеку мёл улицу дворник, дважды проходил почтальон, а в дом жертвы заходил водопроводчик с инструментом.

«А ведь это очень точно подмечено. И актуально! Кто же из офицеров, присутствовавших в конференц-зале, например, вспомнит матроса-рассыльного, застывшего в коридоре у раскрытых дверей? И, когда он отлучался, куда. Это же просто был для нас обязательный элемент военного декора».

– А, какая связь между Димоном и газонами, кроме его легкой дневной пробежки по ним?

– Так, я же сразу подумал, где нам штакетины раздобыть, и шкерты тоже.

– Ну-ну, – заинтересовался Гришин.

– Я ж говорю: склад Димона – боцманский. Там лопаты, веники…

– Дальше!

– Он недавно на машине в Мурманск ездил, в командировку. Специально в магазине закупали черенки для лопат. Штук 50, это точно. Кругленькие такие, гладкие, заводские…

– Ты и это знаешь?!

– А, чего тут знать-то? Они уже у нас каптерке лежат. Мы их пополам напилим, заострим, классные колья получатся! Ну, и шкертов прихватили заодно… немного… метров двести. Ой, товарищ капитан-лейтенант, шкерты – просто класс! Белые-белые, прочные, капроновые, и распускаются отлично!

Плюхнуться от неожиданности сообщения со стула на пол офицеру не позволил только натуральный столбняк. Он во все глаза смотрел на Лизенко, и, похоже, что где-то в глубине его неизведанной души начали зарождаться слабые пока звуки ангельских труб победы.

– Что-то не так? – Озабоченно наклонился к нему старшина. – Честно: Димон сам все отдал. Он и краску обещал, и, вообще, чего надо. – Видя, что его командир не реагирует, Федор негромко добавил. – А Димона не найдут: он уже со своим начальством в тылу договорился, что в одиночку произведет полную ревизию своего склада. Те обрадовались до усрачки! Нашелся придурок-доброволец, чтобы целую неделю ковыряться в диком бардаке: перебирать, считать, раскладывать все по полочкам, составлять акты на списание и новые реестры… С радостью разрешили работать безвылазно день и ночь. Обещали, вообще, не тревожить. А у Димона там и койка поставлена! Отлично можно перекантоваться. Ну… а я пообещал его жрачкой регулярно обеспечивать. А, что? У нас-то этого добра… вон, половина вещевой кладовки завалена.

В этом не было ничего удивительного для Гришина: если через день выделять наряд на береговой камбуз, то, по крайней мере, один несомненный плюс от этого приобретаешь – экипаж всегда будет сыт. «Своеобразный бартер», – офицер имел в виду договоренность Лизенко с его бывшим сослуживцем.

– Говоришь, в каптерке лежат? – Старшина кивнул. Анатолий, окончательно приходя в себя, хлопнул ладонями по коленям и поднялся с табурета. – Тогда, пошли в закрома!

Федор быстро запер изнутри входную дверь и направился в короткий тупиковый конец коридора, продолжая на ходу докладывать «новости» командиру:

– Я у Зацепина пять человек забрал, чтобы успеть оградку к сроку качественно сварганить. Ну, там еще подкрасить траву, да кирпичи побелить по-свежему. Он и с двумя салагами справится на котельной – они там все равно уже почти весь уголь перекидали.

«Ага, значит, мичман Зацепин с семью моряками до обеда наводили порядок на небольшой угольной котельной, обеспечивающей теплом и водой казарменный городок».

– Еще достал две пилы-ножовки и топор. Справимся, товарищ капитан-лейтенант!

«Что-то я в этом все меньше и меньше сомневаюсь. – Подумал Гришин. – А тебе, Федор Лизенко, памятник в самый раз поставить».

– Капитана-лейтенанта Гришина к телефону!

Еще не успело эхо от крика дневального затихнуть в пустых помещениях казармы, как дверь ближайшей каюты распахнулась, и в коридор выскочил Анатолий. Он вопросительно взглянул на старшину первой статьи, стоящего у тумбочки. Тот ответил медленным и важным молчаливым кивком. Понятно: долгожданный звонок из штаба дивизии.

– Капитан-лейтенант Гришин! – Представился в трубку офицер.

После короткого затишья, во время которого Анатолий успел посмотреть на свой наручный хронометр – 20 часов 42 минуты – раздался низкий, чуть глуховатый голос:

– Быстро бегаешь, молодец. – «Командир дивизии»! – И служба у тебя отличная: твой старшина, представляясь, чуть не порвал мне барабанные перепонки. – Послышалась легкая усмешка. – Небось, ждешь результатов проверки? – Гришин только молча кивнул. – Не страшно? А должно быть! Я же не Командующий, все возможности и резервы своих экипажей, как пять пальцев знаю, могу всякие неприятные вопросы задать. Ну, например, что за «цирк с конями» ты на главной клумбе устроил? Я лично подобную ограду последний раз видел в Эрмитаже, когда еще в Подплаве учился. Там на выставке особо ценные картины и скульптуры были огорожены такими же полированными стойками. А вот бечевка между ними у тебя даже получше будет.

Гришин молчал.

– Ну-ну, я ведь не спрашиваю, а рассуждаю. Чисто теоретически. Победителей, как говорится, не судят. А ты – безусловный победитель. Мне сначала и краснеть пришлось…

Командир дивизии сопровождал Командующего при «осмотре вновь созданных достопримечательностей».

– …и всякие… перлы выслушивать. Тьфу! – Не сдержался адмирал. – Хотя, и я не пришел в восторг, когда увидел колышки вокруг одного из газонов, сооруженные из отпиленных от табурета ножек! Даже краску не удосужились содрать!

«Ну, а что еще подводникам оставалось? Молодцы, что до этого додумались. Исполнение только подкачало». – Мысленно прокомментировал капитан-лейтенант.

– Но уж, когда добрались до твоего шедевра, – продолжал адмирал, – наш Герой разве, что не расплакался. Из машины вылез, все руками потрогал… Да-а-а… Короче, – голос комдива потвердел, – не считаю нужным скрывать от тебя, что я получил прямое указание завтра же подготовить документы, о твоем назначении на вышестоящую должность. Вакансий на флотилии достаточно. Говорю прямо, потому что это совпадает и с моими намерениями. Можешь занять место командира дивизиона на лодке – знаю, что ты уже сдал нашему начальнику ЭМС (электромеханическая служба) все положенные зачеты – или…

Голос командира дивизии прервался: кто-то вошел к нему в кабинет, и адмирал отвлекся на беседу с ним. Гришин продолжал стоять с телефонной трубкой в руке, распахнутым от удивления ртом и обращенным внутрь себя взглядом. Ну, ни хрена себе, куда может завести качественный ландшафтный дизайн!

– …Гришин, ты меня слушаешь?

– Так точно, товарищ адмирал!

– Тут у меня Баринов сидит. – Капитан 1 ранга Баринов и был начальником ЭМС дивизии. – Он предлагает… – «как же, как же, от этого дождешься! Это Вы, товарищ адмирал, предлагаете», – …предлагает назначить тебя своим помощником по автоматике.

Господи! А была ли сейчас у капитана-лейтенанта Анатолия Гришина более высокая мечта, чем стать флагманским специалистом КИП и А в звании капитана 3 ранга?! Уверенно: НЕТ.

– Так, согласен?

Гришин судорожно проглотил комок в горле и прохрипел:

– Так… точно! Да.

– Звание капитана 3 ранга мы начнем оформлять тебе параллельно. Подойдешь по этому вопросу завтра к начальнику штаба. – Голос адмирала отстранился от телефонной трубки: он прощался с покидающим кабинет НЭМСом. Потом глуховатый баритон раздался снова. – Поработаем вместе, сынок. Надеюсь, что получится удачно. Кстати, знаешь, кто сегодняшнюю проверку на халяву проскользнул? А это ответственные за те два газона, которые после твоего располагались! Их Командующий, вообще не осматривал. Так что, можешь рассчитывать на магарыч с Бурцева и Петренко.

Да, плевать теперь было Гришину на все магарычи в мире!

– Ну вот, за всеми перипетиями и радостями чуть не забыл добавить небольшую ложечку дегтя в твою огромную цистерну меда. Командующий флотилией высказал пожелание, чтобы на шкертиках между колышками были равномерно закреплены малых размеров флаги расцвечивания. Надеюсь, что с твоими несомненными талантами ты без труда справишься с подобной задачей к утру.

– Так точно, товарищ адмирал! Без проблем. К 6-00 все будет готово.

– Можешь даже к 7-50. В это время Командующий поедет на службу. Порадуй… старика. Ну, и себе лишние плюсы заработаешь.

– Слушаюсь!

– Эх-хе-хе, такими темпами ты скоро и меня подсидишь.

В трубке раздались короткие гудки. Задумавшись, Гришин продолжал держать телефон в руке.

– Ну, что, товарищ капитан-лейтенант? Что сказали?!

– Сказали-и-и… Сказали? Что б тебя на сверхсрочную службу оставить. Не может теперь флот обходиться без твоих «несомненных талантов». – Анатолий указал на телефонную трубку. – Сам адмирал, именно такими словами.

Лизенко недоверчиво посмотрел на офицера. Тот был абсолютно серьезен.

– Я не хочу, Анатолий Иванович! Вы же знаете. Мне в институте надо восстанавливаться… Нет, не согласен!

– Ну и хрен тогда с тобой! – Весело ответил Гришин. – Будем тебе памятник сооружать. Рукотворный.

– Чего-о-о?

– Вот и я совсем недавно не знал, «чего-о-о», а теперь, кажется, появилась реальная идея. Значит так, отправляй Скуратова на склад к своему мичманцу, ему дорога известна. Пусть выпросит набор сигнальных флагов расцвечивания самых маленьких размеров. Но самых новых! Достаточно будет только буквенных. Я тебе сейчас напишу, какие именно, и нарисую. На боцманском складе они, уж точно, есть. С Димоном проблем не будет?

– Какие проблемы?! Я, если надо, могу и сам сходить.

– Оставайся здесь!. Я казарму и на пять минут никому, кроме тебя, не доверю. Кстати, найди швейную машинку, на которой ребята форму подгоняют. По ходу, придется флажки подстрачивать. Так что, работы на сегодняшнюю ночь еще всем хватит. Действуй!

Через день целую половину первой страницы главной флотской газеты «На страже Заполярья» занимала отлично выполненная и умело отретушированная примечательная фотография. В полном парадном мундире, с кортиком и Золотой звездой Героя Советского Союза был запечатлен Командующий флотилией атомных подводных лодок вице-адмирал Батюшкин. Не в привычно строгом служебном кабинете, не на борту своей грозной подопечной субмарины, а в погожий день на фоне изумительного газона, покрытого идеальным ковром сверкающей на солнце изумрудной травы, и красиво выложенного белыми фигурными кирпичами.

Но главным, бросающимся в глаза атрибутом снимка, была декоративная ограда по всему периметру, скомпонованная из безупречно ровных и гладких деревянных столбиков, соединенных чуть провисающей крученой блестящей капроновой нитью. На ней, через абсолютно равные промежутки трепетали на легком прибрежном ветру разноцветные стилизованные флаги расцвечивания, создавая незабываемую атмосферу настоящего флотского праздника.

Надпись под фотографией была лаконичной: «Выходной день в городке подводников».

В качестве короткого, но чрезвычайно важного

Сигнальные флаги на кораблях издавна применяются как один из способов передачи информации. 32 флага соответствуют всем буквам русского алфавита. Кроме того, каждый однобуквенный флаг может нести более полную информацию. Например, «человек за бортом», «задний ход», «требуется буксир», «я изменяю курс» и т. д. Однако, с появлением все более современных средств связи эта функция постепенно утрачивалась, и практически сошла на нет. А на подводных лодках она и вообще никогда не использовалась.

Теперь, в основном, сигнальные флаги применяются в качестве флагов расцвечивания. То есть, вывешиваются в праздничные дни, в общем-то, в качестве украшающей декорации, не неся в себе никакой практической информации. Так и было исполнено на примечательной ограде одного из газонов в заполярном жилом городке подводников, на фоне которого была сделана фотография «отдыхающего» Командующего флотилией.

Великолепная четкость фотографии позволяла без труда разглядеть рисунок и конфигурацию каждого расцвечивающего флажка. И вот тут-то рука любого внимательного специалиста непременно потянулась бы к увеличительному стеклу, чтобы безошибочно подтвердить первое впечатление: разбросанные, казалось бы, безо всякого смысла по капроновой нити сигнальные расцвечивающие флажки складываются во вполне определенные слова! А те составляют полностью законченную фразу. Интересно, какую, да?

СЛАВА ФЕДОРУ ЛИЗЕНКО!

Вот ведь какие поразительные совпадения случаются иногда в обыденной жизни. А все благодаря умело организованному ландшафтному дизайну.